Липецк встречал меня радостными новостями. Маринка родила мальчика, пацана назвали Серёжкой.

***

Молодая мать была очень гордой и довольной собой. Она баюкала сына, вдыхая его молочный, сладкий запах.

“Ну и что, что Кира — успешный модельер. Что ее имя знают в Питере. Зато она одна. Абсолютно одна. Возвращается в пустую общагу, где ее ждет только эхо собственных шагов. А у меня есть семья. Муж. Сын.”

На Марину нахлынули воспоминания.

Они дружили с Кирой с детства. Учились в одном классе, сидели за одной партой, всё это время Марине было больно наблюдать, как подругу любит папа, а у неё никогда таких отношений с отцом не было. Хотя она и знала, кто её биологический отец, но тот ничего не хотел знать о дочери. У него была другая семья, сын. Вот о них он заботился, а о ней — нет. А ещё Кире всегда всё покупали, что бы она ни попросила. В старших классах она модничала с настоящим импортным «дипломатом», в то время как Марина таскала в школу убогий советский — деревянную коробку, обитую дерматином. Эта разница была унизительной, она кричала о пропасти между ними. Марина даже шить научилась только для того, чтобы хоть как-то угнаться за подругой, чтобы не выглядеть совсем уж бедной на ее фоне. Они вместе занимались рисованием. Рисовать обе любили.

“Зато теперь Кира одна, соседка Наташка увела у неё Сергеева. Кира сама рассказала, когда из отпуска вернулась. Хоть и утверждала, что он ей не нужен.” Марина укачивала сына и наслаждалась своим триумфом.

Вечером придёт муж, уставший и голодный, надо что-то приготовить. Сейчас Дима работает один, придётся на всём экономить. Сварив суп из пакетика и пожарив картошку с ливерной колбасой, Марина стала стирать испачканные пелёнки. О подгузниках и речи не было. Ту пачку, которую им подарила Кира, она берегла, надевала их Серёжке только когда они ходили с сыном в больницу на плановое взвешивание и прививки.

После родов Марина пополнела, прежние вещи были тесноваты. Надо бы сшить новый гардероб, вот только из чего? Занимать у Киры денег гордость не позволяла. Марина набрала в швейном цехе обрезков и остатков и «отреставрировала» старые брюки, вставив по бокам контрастные лампасы. Ничего. Вот сын подрастет, пойдет в садик, тогда она себе все позволит и гардероб обновит.

В цех забежала довольная Кира, опять в новых джинсах.

“Зачем ей столько?” — настроение у Маринки резко ухудшилось.

— Привет, подруга. Как растёте? — поинтересовалась я.

— Растём потихоньку, — улыбнулась Марина.

— О, я смотрю, реставрацией занимаешься, давай помогу.

— Сама справлюсь, — отрезала Марина резче, чем хотела.

— Попроси у Яковлевича пару метров на полупальто, в чём осенью ходить будешь? — поинтересовалась я.

— Думаешь, даст? — спросила с надеждой Марина.

— Ну, давай я спрошу, — предложила я и ушла из цеха.

Через полчаса я вернулась, неся под мышкой отрез тяжелого драпа.

— Держи. Я еще клеевую со склада прихватила и подклад.

“Как? Как у нее все получается так легко?” — думала Марина, поглаживая дорогую ткань. “Все ей улыбаются, все идут навстречу. Словно мир принадлежит ей по праву рождения.”

Она быстро продекатировала драп.

Я села рядом, набросала пару эскизов.

“Что ни говори, а вкус у нее отменный”, - снова пробежала завистливая мысль. Она выбрала один из вариантов и, ничего не сказав, ушла строить лекала. Через пару дней шикарное полупальто было готово.

В выходные Кира зашла в гости, принесла Сережке игрушку. Она ворковала с малышом, и Марина смотрела на нее свысока. «Вот, видишь. Не хватает тебе этого. Сейчас бы от своего Сергеева нянчила, а так — одна-одинешенька».

— Марин, я тебе тут шотландки на брючки принесла. С новым пальто будет классно смотреться. А то ходишь, как генеральша, в штанах с лампасами.

Она сказала это легко, в шутку. Но для Марины эта шутка прозвучала как пощечина. «Генеральша в штанах с лампасами» — это было точное, убийственное описание ее нищеты, ее отчаянных попыток выглядеть достойно.

Марина услышала, как скрипнули ее зубы. Она натянула на лицо улыбку.

— Спасибо, — прошипела она, принимая подарок. — Ты так добра.

***

Липкая осенняя грязь подернулась ледяной коркой, а затем сдалась под натиском декабрьских морозов. Световой день съежился до нескольких тусклых часов, а вечера стали длинными и тоскливыми.

Из синего мерцания телевизора, ставшего главным оракулом и пугалом страны, диктор бесстрастным голосом зачитал очередную дикую новость. В декабре тысяча девятьсот девяносто четвертого наши войска официально вошли в Грозный. Началась «операция по восстановлению конституционного порядка».

И в этот самый момент, под бубнеж о колоннах бронетехники, я с ясностью подумала об Ольге. Ее отца, кадрового военного, сократили. Тогда это казалось семейной трагедией. А сейчас... сейчас это выглядело как злая, немыслимая удача. Счастливый билет, вытащенный из барабана войны.

«Воистину, не было бы счастья...» — мысль оборвалась на полуслове.

Нужно было ей позвонить. Немедленно. Узнать не только, как она там воюет со своим Лавровым и его богемной мамашей, но и где сейчас он сам. Ее бывший лейтенант.

***

Я зашла в кабинет к Рудольфу Яковлевичу с заранее продуманной тактической схемой.

— Рудольф Яковлевич, я с головой ухожу в подготовку к «Адмиралтейской игле». Это займет все мое время. Кто будет заниматься цехом? Нам в штат нужен второй художник.

Он посмотрел на меня поверх очков, и я поняла, что разговор будет коротким.

— У нас есть второй художник. Марина Беликова.

— Марина в декрете, — парировала я. — Она вернется в лучшем случае через год, а то и через три.

— И что ты предлагаешь? — в его голосе появился металл. — Я возьму нового человека, а через год вернется Марина. И куда я дену третью штатную единицу? На улицу? Ты в какой стране живешь, Акуш?

Я поняла, что стена непробиваема.

— Значит, пока я буду готовиться к конкурсу, цех будет шить прошлогодние модели? — я позволила себе нотку яда в голосе. — Или Марина, в перерывах между кормлениями, нарисует нам пару платьев по лекалам из «Бурды»?

— Твоя задача, — он отрезал, давая понять, что тема закрыта, — победить. Все остальное — лирика.

Я вышла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем позволял этикет.

Круиз по Дунаю не прошел бесследно. Архитектура старых европейских городов подарила строгость линий и насмотренность. Эскизы рождались один за другим, ложась на бумагу почти без усилий. Я снова жила.

Условия «Адмиралтейской иглы» в этом году были как никогда заманчивы: победителям обещали стажировки в ведущих Домах моды России и, что казалось фантастикой, — Европы. Это был шикарный приз.

Оставшиеся полгода я жила в режиме берсерка. Днем — работа в экспериментальном цехе, вечером — уроки английского с репетитором, по ночам — проработка деталей. Я готовила сразу две коллекции.

Почему две? Здесь нужно понимать специфику.

Первая — конкурсная, авангардная коллекция. Это чистый подиумный концепт. Вещи, которые обычный человек никогда не наденет. Это не одежда, а искусство, манифест, демонстрация твоего видения, техники и полета фантазии. Как картина на выставке. Ее задача — поразить жюри.

Вторая — коммерческая капсула Prêt-à-porter. «Готовое платье». Это носибельные, понятные вещи, ориентированные на реального покупателя и производство. Ее задача — заинтересовать байеров и представителей фабрик, которые всегда крутились на таких конкурсах в поисках свежей крови.

Время неслось. Предварительный отбор по эскизам мы прошли, официальное приглашение из Санкт-Петербургского получили. Год, едва начавшись, уже подходил к концу. Незаметно прошел сентябрь; Сережке, сыну Марины, исполнился годик. Мы отметили это событие в тесном кругу, где я чувствовала себя немного чужой.

А в октябре пришло время отчаливать на конкурс.

***

Дорога до Петербурга располагала к раздумью. Я задумалась над последними событиями и разговорами — и они меня не радовали.

Мама звонила и переживала, что я до сих пор одна, а я была так увлечена своей работой, что о парнях даже не думала. Она ещё сильнее наступила на больную мозоль, сказав, что Сергеев женился, а его Наташа беременна. Хотела пошутить, что лично я родила новую коллекцию. Но не стала расстраивать маму, передала привет папе и отключилась. У меня уже была своя мобильная «Моторола», поэтому с Ольгой и родителями мы общались по сотовой связи. Иногда приходила к Маринке, чтобы поболтать по телефону с Ольгой всем вместе. Заметила у неё завистливый взгляд. Думала, показалось, но в следующий раз её реакция повторилась. Стала замечать за подругой странности. Наблюдала за ней, когда она меня не видит — она сильно изменилась. Почему? Она замужем, у неё растёт сын. Да, денег маловато, Дима один работает, но ведь это временные трудности. Эта гонка во время создания коллекции оторвала меня от реальности, а реальность в последнее время не радовала.

Помните диалог Найджела и Энди из фильма «Дьявол носит Prada»:

— Моя личная жизнь на волоске, — сказала Энди.

— Так оно и бывает, когда начинаешь делать успехи. Сообщи, когда всё вообще пойдёт прахом — это верная примета к повышению, — ответил он.

Фильм вышел в прокат в 2006 году, естественно, его я тогда ещё не видела. Но этот диалог передаёт суть моей жизни на все сто процентов. И это я поняла гораздо позже. А сейчас всё, о чём я мечтала, — это победа.

Темой конкурса в тот год объявили «Пушкинский Петербург». Для дизайнера — это не тема, а настоящий клад, бездонный колодец образов. С одной стороны — воздушный, неоклассический ампир, драпировки из муслина, превращающие женщину в античную статую, хрупкую и недосягаемую. С другой — строгий мужской силуэт, с его отголосками рыцарских доспехов и жесткой линией военного мундира. А следом — уютный, буржуазный бидермейер со своими пышными рукавами-«жиго», драматичными «мушкетёрскими» воротниками и тончайшей вышивкой в технике «белым по белому».

Ограничений не было. Каждый мог выхватить из этой эпохи то, что созвучно ему: бал, дуэль, салонную интригу или тишину Летнего сада. Это была возможность не цитировать историю, а вести с ней диалог на языке дизайна.

Вердикт жюри принес мне дежавю в виде диплома за третье место. Снова бронза.

Но совсем другая история случилась с моей коммерческой коллекцией Prêt-à-porter. Пока высокое жюри рассуждало о чистоте искусства, торговые представители, слетевшиеся на конкурс как пчелы на мед, устроили настоящую битву за мои модели. Контракты подписывались на коленке, вся капсула была раскуплена подчистую еще до официального закрытия.

Вывод был ясен и жесток: мое искусство еще не было достаточно высоким для жрецов моды, но мое ремесло оказалось идеально заточенным под законы рынка.

В этот раз Рудольф Яковлевич воспринял новости о победе со сложным выражением лица — мрачного удовлетворения. Коммерческий успех его радовал, но на лице явно читалось горькое признание: я была права. Теперь он терял своего единственного боеспособного модельера.

Главный приз за третье место - годовая стажировка в Московском Доме моды «Vemina», который тогда гремел на всю страну.

Дом моды «Vemina» на Сретенке — это знак качества, почти недосягаемый для большинства эталон в зарождающемся российском люксе.

Его репутация была построена на трех китах: благородная кожа, роскошный мех и бархатистый велюр. Это материалы, требующие высочайшего мастерства, и «Vemina» владела им в совершенстве.

Со временем эта узкая специализация выросла в философию тотального гардероба, и Дом моды начал создавать полноценные сезонные коллекции, одевая свою клиентку с головы до ног.

Но было одно незыблемое правило, кредо, которое отличало «Vemina» от всех остальных: работа исключительно с натуральными, безупречными по качеству материалами, которые закупались напрямую у лучших мануфактур Италии и Франции. Попасть туда на стажировку означало получить доступ к технологиям и тканям, о которых в регионах можно было только читать в журналах.

Моим новым домом стала типовая панельная «трешка» у метро Бибирево, на Алтуфьевском шоссе. Мы жили втроем, и у каждой была своя комната.

Я быстро нашла общий язык с соседками. Таня и Света, обе из Тамбова, работали в «Veminе» уже больше года и стали моими проводниками в этом новом мире интриг. За вечерним чаем на кухне они ввели меня в курс дела, рисуя карту неформальных отношений в Доме моды.

— Кира, будь осторожна с Галей Резниковой из конструкторского, — понизив голос, предупредила меня Света. — Она у нас местная непризнанная гениальность, ходит с короной на голове, которую никто, кроме нее, не видит.

Таня, помешивая сахар в чашке, невесело хмыкнула.

— Мы с ней дружили раньше, — продолжила Света. — Везде вместе, как сестры. А потом Таня показала Снежане, нашему арт-директору, эскизы своей новой капсулы. И Галя на весь отдел обвинила ее в плагиате. Заявила, что Таня украла ее идеи. Можешь себе представить?

Я могла. Еще как могла.

Эта история, рассказанная на чужой московской кухне, легла на свежую рану, оставленную Мариной. Если даже детская дружба, казавшаяся нерушимой, не выдержала проверки чужим успехом, то чего ждать от едва знакомых коллег? Я сидела и молча смотрела в свою пустую чашку, а в голове складывалась горькая формула: успех — это путь к одиночеству. Каждая новая ступенька вверх отдаляет тебя от тех, кто остался внизу, превращая тепло близости в раздражение.

Спать я легла, но сон не шел. Мысли плыли в голове, как токсичный туман, не давая покоя.

Утром я с трудом заставила себя встать.

— Не выспалась? — Света с сочувствием посмотрела на темные круги под моими глазами.

— А я думала, в первую ночь на новом месте приснись жених невесте! — поддразнила меня Таня. — Кто был, признавайся?

— Да никто, — я попыталась улыбнуться. — Просто думы всякие в голову лезли, не могла уснуть. И сниться-то некому.

Мы выпили по чашке крепкого кофе, который немного привел меня в чувство, и двинулись к метро.

То, что я увидела там, было похоже на сцену из фильма-катастрофы. Человеческая река, плотная, неуправляемая, вливалась в подземное чрево станции.

— И... вы так каждый день? — вырвалось у меня, когда нас внесло в вагон и сжало давлением сотен тел.

— Каждое утро и каждый вечер, — без тени улыбки ответила Света, умудряясь как-то держаться на ногах в этой давке.

— Полтора часа в один конец. Для Москвы это не расстояние. Добро пожаловать, Кира.

Таня лишь сочувственно улыбнулась. Но это была улыбка-приговор, подтверждающая, что отныне это и моя реальность тоже.

***

Первый день на новом месте прошел в водовороте лиц и знакомств. Начальница, Снежана Альбертовна, провела меня по всем отделам, представила коллективу и посвятила в структуру нашего модного дома. Уже на второй день меня ждало боевое крещение — разработка эскизов для новой капсульной зимней коллекции.

Мои творения, рожденные на бумаге, оказались наивными и оторванными от реальности. Я рисовала кожу и мех так, словно это податливый шелк, игнорируя их плотность, пластику и законы кроя. Снежана Альбертовна, смерив мои работы строгим взглядом, отобрала лишь два эскиза зимних пальто. Остальные были безжалостно забракованы. «Мех не драпируется, как ткань, а у кожи свои законы, — отрезала она. — Это нужно чувствовать руками».

Ее вердикт был безапелляционен: «Отправляйся в экспериментальный цех. К Людмиле Андреевне. Пока не поймешь материал, к ватману не подойдешь».

Так я оказалась в святая святых производства. Чтобы постичь суть ремесла, я начала с малого. Из обрезков и выпадов кроя, в приступе ностальгии по детству, я смастерила миниатюрную шубку и косуху для куклы. Это была не просто игра, а интуитивная попытка понять материал в малом масштабе. Людмила Андреевна, мастер цеха, оценила мои поделки. Увидев их, она попросила забрать миниатюры для своей дочери, которой недавно подарили Барби — диковинку для того времени.

Взамен она посвятила меня в таинства скорняжного дела: научила компоновать меховые пластины по цвету и высоте ворса, показала, как работать на специальной скорняжной машине, шов которой практически невидим в густом подшерстке. Неделя, проведенная в роли портной, стала для меня бесценным уроком. Я не просто освоила новое оборудование, но и прочувствовала специфику работы с этими сложными и благородными материалами.

***

Вскоре девочки позвали меня на внутреннюю распродажу — со склада готовой продукции с огромной скидкой реализовывали остатки прошлогодней коллекции. Среди вешалок мое внимание приковало пончо из благородно-синей греческой норки. Вещь была роскошная, но требовала продуманной основы.

Идея родилась мгновенно. Получив разрешение Снежаны Альбертовны, я подобрала на нашем складе драп в тон и в рекордно короткие сроки сшила лаконичное полупальто. Этот дуэт оказался невероятно функциональным:

Осенью: полупальто солировало в паре с джинсами, создавая элегантный повседневный образ.

Зимой: я носила его под норковым пончо. В сочетании с длинной прямой стеганой юбкой черного цвета, оснащенной ассиметричным разрезом на молнии, создавался выверенный, многослойный ансамбль.

Комбинация гладкого меха, матового драпа и стеганой фактуры выглядела концептуально и дорого.

Эпоха вездесущих оверсайз-пуховиков была еще далеко впереди. Мы тогда, помнится, иронично называли их «танкерами». Мой же образ был воплощением структурированной женственности.

В ту эпоху кожа обладала тем же статусом тотальной универсальности, что и деним, но несла в себе куда более мощный заряд статуса и дерзости. Наша компания, «Vemina», возвела работу с кожей в абсолют, сделав ее своей визитной карточкой. Куртки, жилеты, брюки-бананы, юбки-карандаш — все это было объектом культа на формирующемся российском рынке.

Ярким адептом этого брутального шика был Егор Зайцев, сын великого кутюрье. Его образ, построенный на черных косухах с обилием металлической фурнитуры — замков и клепок, — был квинтэссенцией модной агрессии того времени. Мы с девочками пару раз бывали на показах в Доме моды на проспекте Мира, впитывая атмосферу высокого стиля, который тогда только начинал говорить на одном языке с улицей.

***

Успех моего синего комплекта с норковым пончо дал зеленый свет целой линии. Снежана Альбертовна, оценив потенциал идеи, поручила мне дальнейшую разработку нескольких аналогичных вариантов для зимней коллекции. Это был мой первый серьезный карт-бланш.

Мои коллеги, при всей симпатии к моей идее, для себя сделали выбор в пользу дубленок, считая их более рациональным и практичным решением для непредсказуемой московской зимы. Это был вечный спор между эффектностью и утилитарностью.

Я же, получив доступ к материалам и оборудованию, продолжала оттачивать свое мастерство. Практика в цехе немедленно находила отражение в моем гардеробе. Так, в дополнение к синему драповому полупальто, я сшила узкую кожаную юбку-карандаш с идеально выверенной шлицей. Этот комплект стал моим любимым. Я обживалась в новой жизни и одновременно «обшивалась», создавая свой уникальный стиль.

***

Постепенно город и работа погружались в предновогоднюю суету. Однако перспектива поездки домой, в Липецк, отпала сама собой. Возвращаться было, по сути, некуда: к подруге Марине не хотелось, а к Лене подселили новую соседку. Дорога к родителям заняла бы все выходные, превратив праздник в утомительное путешествие.

И здесь стоит сделать ремарку о времени. В 1995 году новогодние праздники были скоротечны — всего два официальных выходных, 1 и 2 января. Лишь в 2004 году новый Трудовой кодекс подарит россиянам привычные нам сегодня длинные каникулы, а тогда каждая минута отдыха была на вес золота.

***

Кстати, про родителей. Нашего соседа-серба - папиного друга, выжили с Дунайского пароходства. Новая политика буквально выдавила его из профессии. Братство социалистических республик рассыпалось в прах, и на его обломках вчерашние балканские друзья стремительно становились чужими.

— Не дали человеку доработать до пенсии четыре года, — жаловалась соседка маме. — Он уехал в Сочи с разведкой: квартиру прикупить и яхту посмотреть. Они продали свою квартиру, и тётя Полина, капитанова жена, теперь жила у моих родителей.

— Поля, а мебель всю из квартиры куда вы дели? — поинтересовалась мать. В обозримом будущем их ждало то же самое.

— Мы её перевезли в гараж, Витя не захотел задёшево продавать, ты же знаешь, у нас все гарнитуры импортные, — делилась положением дел Полина.

На новогодние праздники капитан вернулся — мрачный, разочарованный и злой на новую экономическую реальность.

— Это кошмар, — гремел он за ужином. — Цены на квартиры в Сочи московские, а инфраструктуры никакой, кроме вылизанного центра и пансионатов. В Геленджике дешевле, но дома частные тоже стоят безумно. А нам ведь еще на яхту оставить надо!

Он с досадой ударил ладонью по столу. — Хорошо, что мебель не продали. Там своего леса мало, все привозное, втридорога. Дешевле будет нанять фуру и все перевезти.

Виктор достал фотографии, сделанные на «Полароид», диковинку того времени. На мгновенно проявившихся карточках были виды нового дома в Геленджике. Он нашел то, что искал: жилье и, что важнее, хорошую бухту с причалами для яхт.

— Неубитая яхта — от миллиона, — подвел он итог своим изысканиям.

План был одобрен единогласно.

— Снова будем соседями! — обрадовалась мама, и Полина впервые за долгое время тепло улыбнулась.

Решение было принято с военной быстротой. Виктор отправлялся заключать сделку, женщины — паковать вещи. Отец поехал договариваться о фуре.

Так, пока я по кирпичику строила свою новую жизнь в столице, мои родители разбирали свою старую, готовясь к великому переселению на юг. Две разные траектории в одной распадающейся стране.

***

Новый год навеял на меня печаль — я заметила, что в большом городе чувствуешь себя более одинокой. Толпа людей на Красной площади радовалась и восторгалась, а я вдруг взгрустнула. Отошла от подруг и набрала номер мамы.

— Привет, дорогая, с Новым годом! — прокричала мама в трубку. Связь была не очень.

— С Новым годом, мам. Папу от меня поздравь и Кочевичей тоже. Как дядя Витя в Сочи съездил?

— Сказал, всё очень дорого, и что с трёшки мы только однушку там купим, и ещё на пол-яхты хватит, — жаловалась мама.

— Покупайте двушку хотя бы, у меня роялти накопились, я добавлю. Пусть у меня будет комната, когда я приеду, — договаривалась я. — Вы всё равно через Москву поедете, у меня переночуете, повидаемся, я деньги передам.

Поговорила с родителями — стало уютнее от мысли, что скоро их увижу. Два дня новогодних праздников пролетели быстро: выходные я проспала до обеда, прибралась в комнате — всё-таки мама приедет, увидит беспорядок, ей это точно не понравится.

Третьего января, отдохнувшие, мы зашли в наше конструкторское бюро. Осенью мы готовили зимнюю коллекцию, сейчас готовились к весне. В моду входили облегчённые стёганые куртки. Кожа тоже не уступала своих позиций. Возродились, как фениксы из пепла, модные когда-то в шестидесятых платья-комбинации. Ну не могла же я свой гардероб оставить без такого чудесного платья изумрудного оттенка.

Пятого января ко мне приехали родители. Я отпросилась с работы и поехала встречать их на вокзал. Мама так расчувствовалась, что долго не выпускала меня из объятий. Одобрив мою синюю норку, она взяла меня под руку, и мы пошли в сторону метро. Папа шёл следом с чемоданом. Родители погостили у меня всего день. Я добавила им денег ещё на одну комнату, и они поехали дальше.

***

Снежана посоветовала нам черпать вдохновение в музеях и художественных галереях. Ее главным заветом для нас, молодых дизайнеров, было: «Напитывайтесь искусством. Тренируйте глаз в музейной тишине, а не только в глянцевых журналах. Все лучшие цвета и формы уже созданы — идите и берите их».

В первые же выходные мы с девочками совершили паломничество в Третьяковку.

Обожаю “Березовую рощу”- Куинджи, “Купальню маркизы”- Бенуа, “Портрет балерины”- Серебряковой, смотришь, и понимаешь, как тебе далеко до их уровня.

***

Январь сгорел в московской суете, уступая права году Огненного Кабана, который, казалось, готовился проглотить весь остаток зимы.

Ах, эти тотемные животные! В те годы мода на восточные календари была не просто увлечением — она стала коллективной лихорадкой, затянувшей нас в свой водоворот. В вакуум, оставшийся после крушения старой идеологии, хлынул мутный, но такой притягательный поток мистики. В газетах печатали интервью с Джуной и Юрием Лонго.

Кто из нас в те годы не начинал свой день с последней страницы газеты, где под сеткой телепрограммы был напечатан заветный гороскоп? Это был маленький ежедневный ритуал, иллюзия подсказки, намек на то, что в этом хаосе есть хоть какой-то порядок.

Эпохи сменились, а жажда заглянуть за занавес осталась. Просто на смену газетным гороскопам пришли расклады Таро в социальных сетях. Это вечное, отчаянное желание держать жизнь под контролем.

Но я-то на своем опыте уже понимаю: знание будущего — не синоним счастья. Мы ждем, что оракул предскажет нам удачу, поможет сделать правильный выбор. Но что, если он предскажет потерю? Смерть близкого? Как жить с таким знанием, которое нельзя отменить, с неотвратимостью, которая будет отравлять каждый твой день до назначенного срока?

Впрочем, я снова забегаю вперед. История должна идти своим чередом.

***

Вчера начальница была в благодушном настроении и рассказала, как съездила на показ мод во Францию. Затем посоветовала нам проводить отпуск за границей, гулять по улицам Милана, Мадрида, Парижа, смотреть, в чём одеты парижанки, испанки и другие разные... анки.

Подружки вечером за ужином возмущались.

— И на какие шиши? Нам столько платят, что мы можем себе позволить отпуск за границей? — возмущалась Света.

— Вот именно, — вторила ей Таня.

— Можно бюджетненько по Праге погулять, она, кстати, безвизовая, — предложила я.

— Ты знаешь, сколько стоят путёвки? — Таня даже кружку с чаем отставила.

— А зачем нам путёвки? Мы в одном месяце купим билеты, в другом оплатим гостиницу, а зарплату за третий потратим на отпуск. На всё хватит.

— К тому же жители стран бывшего соцлагеря знают русский язык, это ещё один плюс, чтобы съездить в Болгарию, Чехию, Сербию.

Девочки обещали подумать.

— Только недолго, — предупредила я, — а то надо заранее забронировать гостиницу и билеты купить.

— А ты была за границей? — спросила Света.

— И куда ты ездила? — поинтересовалась Таня.

— Была в круизе по Дунаю, — рассказала я. — В крупных городах были длительные стоянки. В Будапеште выходила на экскурсию, в Белграде гуляла, это зависит от того, какой маршрут у теплохода будет.

Спросила, как девочки в прошлом году отдыхали в отпуске. Они переглянулись, улыбнулись и сознались, что съездили домой в Тамбов, ещё ходили рисовать в Лианозовский парк.

— А вдруг чехи не захотят разговаривать с нами по-русски, а мы не знаем чешский? — испугалась Света.

— Значит, будем разговаривать на английском, — успокоила я.

Таня только головой помотала:

— И на всё-то у тебя есть ответ, а кто из нас знает английский?

— Я знаю, — созналась я. — И у вас есть время, чтобы походить на курсы английского.

— Таня, скажи, а сколько вы получаете роялти от ваших коллекций? — задала я вопрос.

— Нисколько. Если швейные предприятия покупают у нас модели с пакетом сопутствующих документов, то тому, чей был эскиз, платят премию, и всё. Коллекция получается сборная: лучшие из твоих моделей отберут, лучшие из наших, в результате получается сборник, который принадлежит «Veminе».

— Ясно, — не порадовалась я.

Подруги поискали курсы английского, в Москве это оказалось довольно дорогим удовольствием. Ещё был вариант позаниматься с репетитором-студентом. Но такую услугу и я могла им оказать. И мы приняли решение с понедельника начать разговаривать дома на английском языке. Квартиру обвешали листочками с английскими фразами.

— Let's have some coffee (Давайте выпьем кофе), — звала я утром подружек.

— Let's go to the Pushkin Museum this Saturday (Давайте сходим в Пушкинский музей в эту субботу), — предложила Таня.

— Yes, of course (Конечно), — согласились мы.

***

Настало время скинуть норковое пончо. Близилось восьмое марта.

Весенняя коллекция уже вышла в свет, а мы стали срочно ваять себе платья на праздничный вечер, а то, как тот сапожник без сапог. «Vemina» устроила для своих сотрудниц корпоратив, выражаясь иностранным языком. У нас, в советское время - это были праздничные собрания. Но все иностранное в девяностые вливалось в незамутненные умы россиян незримым потоком. Так что, корпоратив, фуршет, шампанское. Вечером добрались до дома на такси. Шампанское все еще бурлило в крови.

— Таня, а ты с кем-нибудь встречаешься? — поинтересовалась я.

— Нет, сначала учёба, потом работа. В школе на меня никто не смотрел, а сейчас мне особо никто не нравится, да и где парня искать? Сама заметила, коллектив у нас в основном женский, — созналась подруга.

Про Светку и говорить не стоит — у неё большая любовь с Сашкой ещё со школы была, она его из армии дождалась, а он, когда отслужил, женился на её подруге.

В дверь позвонили, мы, не ожидавшие гостей, начали переглядываться. Пожав плечами, я пошла открывать. На пороге стоял высокий, худой милиционер, поправляя торчащие уши под фуражкой.

— Я ваш участковый — Михаил Вершинин, вот решил познакомиться, кто тут живёт. Покажите ваши паспорта, — начал страж порядка. — Где ваш договор на аренду квартиры?

Порывшись в сумочке, я протянула свой паспорт. Девушки повторили за мной.

— Так, временная прописка. Так, где ваш договор?

— Он в юридическом отделе у нашего работодателя, — ответила я за всех.

— А кто ваш работодатель?

— Дом моды «Vemina». А вы почему именно к нам пришли?

— Соседка из 48-й квартиры сказала, что тут проститутки живут, а вы, оказывается, модели, — извинился парень.

— А мы не модели, мы модельеры-дизайнеры, — поправила Таня.

— А с чего она решила, что проститутки? — решила я расставить все точки над i.

— Она сказала, что вы все в норке ходите, богато одетые, а честным трудом такие деньги в нынешнее время не заработать, — сознался Михаил, злясь на соседку.

— Мы сами эту одежду моделируем и шьём.

Из-за спины милиционера выглянула тучная, обрюзгшая баба, брызгая слюной и заикаясь, заявила:

— А д-д-д-д-для кого вы моделируете такую одежду? Д-д-д-д-для проституток, новых русских и их любовниц? Честным людям н-н-н-н-норку не на что покупать. Да и шьёте весь ассортимент только на тощих. Я себе и выбрать н-н-н-ничего не могу.

Милиционер извинился и вышел, выталкивая перед собой застрявшую в нашем проёме бабу. Мы переглянулись и рассмеялись.

— Вот сука, — взвинтилась Светка.

— Интересно, а вы поняли, сколько ей лет? То ли сорок, то ли пятьдесят?

— Хрен его знает, но если мы останемся одинокими, н-н-нас это же ждёт, — передразнила соседку Таня. — Моя мама познакомилась с отцом в институте, учились вместе.

— А моя — на работе, он её начальником был, — рассказала Света.

— А моя встретила папу в круизе, — созналась я.

— На работе не вариант, в институте уже поздно, остаётся путешествие, — снова подытожила Таня.

Мы сидели за кухонным столом, утром пили чай, собирались на работу, и я снова впала в ступор: пространство начало проясняться, я иду с полной сумкой продуктов, захожу в наш подъезд, а там, на лестнице, лежит наш участковый Михаил, свернувшись калачиком, а под ним лужа крови. Срываюсь на крик, пытаясь трясущимися руками достать из сумочки свой сотовый и набрать номер скорой. Меня тронули за плечо, и я снова оказалась на кухне.

— Кира, ты чего, заснула? — спросила Таня.

— Так, не бери в голову, со мной иногда такое случается.

Вспомнила, что завтра, в субботу, я дежурная по квартире, мне нужно прибираться в местах общего пользования и идти в магазин за продуктами.

Значит, это случится завтра или через три недели, когда я снова буду дежурить, — задумалась я, по дороге запнувшись, чуть не улетела на тротуар носом. Ладно, девчонки вовремя поймали.

— Да что с тобой сегодня? — удивилась Таня.

Сознаваться подругам, что я иногда вижу будущее, не хотелось. В новомодных колдунов, вещающих по телевизору, я не верила. И себя саму ясновидящей не считала.

В субботу чувствовала себя как на иголках: прибралась в квартире, девочки варили последние пельмени на кухне, мы пообедали, и я стала собираться в магазин.

— Таня, у меня для тебя будет просьба, пообещай, что выполнишь её в точности, — попросила я.

— Что случилось? — насторожилась подруга.

— Во-первых, запри за мной дверь, во-вторых, никому не открывай, кроме меня, что бы ни случилось, в-третьих, смотри всё время в глазок. Если что-то нехорошее произойдёт — вызывай милицию, — раздавала я инструкции. С собой взяла сотовый, предварительно проверив, заряжен ли он.

Когда возвращалась из «Копеечки», около нашего подъезда стояла скорая помощь и грузила нашего участкового в машину.

Я подошла и поинтересовалась:

— Жив?

— Жив, — ответил фельдшер. — Знакомый?

— Это наш участковый, — ответила я и пошла домой.

— Кира, сознавайся, откуда ты знала? — налетела на меня Таня.

— Она ясновидящая, — выдала Света.

— Ты хоть раз смотрела ей в глаза? — спросила она Таню. — То-то же, её взгляд никто выдержать не может, я сразу это заметила.

— Кира, это правда? А почему ты нам не сказала? — перевела разговор Таня.

— С ума сошли, какая из меня ясновидящая, у меня просто так интуиция работает, — пыталась оправдаться я.

— Я когда увидела в глазок, как этот бандит на нашего участкового напал, сразу позвонила и в милицию, и в скорую, как ты просила.

Таня ойкнула и стала быстро собираться.

— Ты куда? — хором спросили мы.

— Надо бы ему в больницу передачу собрать, у него даже рыльно-мыльных принадлежностей нет, — забеспокоилась она.

— Точно. А как ты узнаешь, где он лежит? — спросила Света.

— Мне скорая сказала, что его в травму на Чукотском переулке повезут. Это рядом, остановки три. И это они попросили ему передачу собрать.

Мы тоже решили поучаствовать в благотворительной акции, скинулись по пятьсот рублей и отправили Таню в магазин.

После магазина девушка поехала сразу в больницу.

— Вы ему кто? — спросил охранник на входе в отделение.

— Невеста, — солгала она.

— Вон там телефон, позвони сначала в ординаторскую, — посоветовал охранник.

Таня выяснила, что парня прооперировали, пообещали, что жить будет, и санитарка, взяв передачку, отнесла её к нему в палату, бросив:

— Завтра приходи, милая, должен уже будет от наркоза отойти.

Вечер субботы снова собрал нас на кухне, стали подводить итоги:

— Зачем ты сказала, что его невеста? А если у него есть девушка или жена?

— Испугалась, что не пустят к нему, — понурив голову, созналась Таня.

— Тебя и так не пустили, но завтра сходи к нему обязательно, — констатировала я.

Таня с трудом дождалась утра воскресенья, точнее, десяти часов, когда пускают посетителей в больницу. Купила продуктов — на свой взгляд, то, что можно после операции: кефирчик, мягкие булочки, яблочное пюре.

— Ну, привет, невеста, — грустно улыбнулся Миша.

— Извини, я думала, просто так не пустят, — смутилась Татьяна.

— Да ладно, мне даже приятно, что такая красавица меня женихом посчитала. Я думал, вы только на бизнесменов и смотрите, — удивил он Таню.

Девушка была из той породы, что если пройдёшь мимо — даже и глазу не за что зацепиться: бледно-голубые глаза, русые, а если быть честной, мышино-серого цвета волосы. Фигура хорошая, высокая, стройная, не тощая, как модно в двадцать первом, а именно не располневшая, с приятными округлостями в нужных местах. Когда она училась на модельера, видимо, их тоже преподаватели заставляли следить за своим внешним видом, поэтому в меру косметики и стильная одежда превратили серую мышку в красавицу. Но сама она знала правду. Поэтому, когда Миша расстарался с комплиментами, она стушевалась. Ещё не до конца осознала силу своего преображения.

— Нет, мы смотрим на порядочных мужчин, добрых и заботливых, — сказала Таня, решив таким ответом поставить парня на место.

Но Миша не растерялся и ответил:

— Тогда я точно тебе в женихи подхожу.

Они оба улыбнулись шутке.

— А как ты узнала, что на меня бандит напал? Мне в скорой фельдшер сказал, что ты их вызвала.

— В глазок увидела. Точнее, сначала шум услышала, а потом в глазок посмотрела, — ответила Таня. Девушки заранее договорились, что про Киру никому не расскажут.

— Повезло мне, что ты любишь за соседями в глазок подглядывать, — снова пошутил Миша.

А Таня рассмеялась его шутке.

— Лучше скажи, что тебе можно принести поесть, а то мне врач не говорит, какое у тебя ранение, — спросила она.

— Ножевое, но не глубокое, жизненно важные органы не задеты, так что неделя, полторы — и меня выпишут.

— Это хорошо, — согласилась девушка.

— Спасибо, что догадалась принести щётку с пастой, трусы с майкой купила. Я когда выпишусь, рассчитаюсь, — начал он.

— Мы с девочками скинулись, поняли, что тебе это сразу пригодится, а то твоя одежда после ранения вся в крови, — созналась Таня.

— Девчонкам тоже спасибо передавай, и вообще, вы такие добрые и ещё красивые, это редкость в наши дни, — признался парень.

— Кстати, а тебя саму жених не заругает, что ты к постороннему парню ходишь в больницу? — решил пробить почву Миша.

— А у меня, кроме тебя, нет женихов, — шутливо ответила Таня.

— Удивительно, как у такой красавицы и нет поклонников?

— Так получилось: учёба, работа, некогда было ухажёриться.

— А тебя невеста не заругает, что к тебе посторонние девушки ходят? — задала встречный вопрос Татьяна.

— У меня нет невесты, я не местный, я из Липецка, а москвички только на москвичей и смотрят, а не москвички тоже смотрят только на москвичей. Зачем я им, лимита, — неохотно сознался парень.

— Ой, а у нас Кира из Липецка, — вспомнила девушка.

— А в какой школе она училась?

— Нет, она из другого города, её туда по распределению в Дом моды отправили, а сейчас она у нас проходит стажировку в Москве, через год вернётся обратно.

— Ясно. Ну давай прощаться, невеста, а то мне на перевязку ещё надо идти, — неохотно сказал парень. Расставаться с понравившейся девушкой не хотелось.

Дверь распахнулась, в палату твёрдым шагом зашли двое в форме.

— Ого, мы там переживаем, как наш герой, а он тут с красавицей обнимается, — пробасил сослуживец.

— Как ты, Мишаня? — спросил второй.

— Нормально, — буркнул он парням и переключился на девушку: — Ладно, Таня, спасибо, что зашла, буду ждать тебя завтра вечером, — попрощался Миша.

— А это что за красотка? — поинтересовался первый.

— Это та девушка, которая вызвала вас, в общем, она меня спасла, — признался Миша.

— Хотел бы я, чтобы мне жизнь такие красавицы спасали. Смотри, после такого ты просто обязан на ней жениться, — всё ещё шутил первый.

— Ага, как же, посмотрит «такая» на нашего брата, — возразил второй.

— Мужики, кончайте балаган, — хрипло оборвал их Вершинин, морщась от боли в забинтованном боку. — Давайте по делу. Что он сказал?

Коллеги переглянулись.

— Сначала ты скажи, как ты его вычислил, глаз-алмаз? — спросил Антон, присаживаясь на край стула. — Мы бы мимо прошли и не заметили. Тебе из участковых в сыщики пора.

Игорь кивнул, его лицо стало серьезным.

— В общем, Миш, этот урод, которого ты взял... Он из Чечни. Боевик. И он кололся недолго. Готовил теракт.

Миша молча смотрел на парней.

— Павелецкая-кольцевая. Час пик, — закончил Игорь. — Так что... готовь дырку в кителе. Ты теперь герой.

Вершинин медленно выдохнул. Герой. Перед глазами стояла не медаль, а сотни лиц в утренней толчее метро.

— Он ведь не один работал? — это был не вопрос, а утверждение.

— Не один, — подтвердил Игорь. — Уже работаем по его связям. Вся верхушка на ушах стоит.

Через неделю Вершинина выписали.

Церемония в кабинете генерала была короткой и пахла дорогим табаком. Тяжелая начальственная рука на плече, крепкое рукопожатие и зачитанный вслух приказ о досрочном присвоении звания старшего лейтенанта.

Следом прозвучало предложение, от которого не отказываются: перевод с бумажной рутины участкового в оперативный отдел. Туда, где настоящая работа.

И вишенка на торте, как знак особой милости, — личное распоряжение министра МВД. Вершинину, герою, предотвратившему трагедию, выделили отдельную комнату в ведомственной малосемейке. Свои двадцать пять квадратных метров в Москве. В тех реалиях это было ценнее любого ордена.

— Тань, представляешь, я как тебя встретил, так у меня сразу столько всего в жизни хорошего произошло, — удивлялся парень. — Ты ведь не откажешься со мной встречаться? Будь моей невестой по-настоящему, — предложил Миша.

— Конечно, да, — подумав, сказала Таня.

Тем временем мы со Светой пили чай на нашей кухне.

— Кира, а ты видела, что Таня будет встречаться с Мишей?

— Нет, — честно призналась я.

— А почему ты именно Таню заставила в глазок смотреть?

— Я заметила, как он на неё смотрит, — ответила я.

***

Мы жили в предвкушении этой поездкой. На столе у меня лежал ваучер из гостиницы «Уинстон Черчилль». Она находилась прямо напротив Национального музея, в самом сердце Праги. Билеты на самолет, купленные заранее, лежали в кармане.

Снежана, провожая нас, дала напутствие, похожее на боевое задание: «Девочки, смотрите во все глаза. Привезите мне не сувениры, а идеи. Фотографируйте всё: витрины, прохожих, детали кроя».

Миша поехал провожать нас в Шереметьево. В автобусе он сидел рядом с Таней, молчаливый и погруженный в себя.

— Боишься, что Таня себе красивого чеха найдет? — попыталась разрядить обстановку Светка.

Миша невесело усмехнулся.

— Нет. Я о другом думаю. У меня невеста — художник в престижном Доме моды, по заграницам вот ездит, красавица... А я кто? Надо соответствовать. Просто быть хорошим парнем уже недостаточно.

— И что ты надумал? — спросила я, почувствовав в его голосе серьезные нотки.

— Решил в институт МВД поступать, — он посмотрел на Таню, ища поддержки. — В июле экзамены.

— Молодец, — искренне сказала я. — Это серьезный шаг.

Шереметьево встретил нас привычным хаосом девяностых. Длинная, извивающаяся очередь на регистрацию, суета, гомон. Моих подруг охватил предстартовый мандраж: как лететь, как не потеряться, что делать в аэропорту Прага-Рузине? Я успокаивала их, чувствуя себя опытным капитаном, ведущим свой маленький корабль через первые шторма.

Два с половиной часа полета, перечеркнувшие границу между «здесь» и «там», и вот мы в Праге.

Первое, что мы сделали, — обменяли пухлую пачку рублей на тяжелые, солидные кроны. С этой новой, настоящей валютой в кармане мы почувствовали себя увереннее. Я подошла к высокому полицейскому и на своем лучшем английском спросила, как добраться до нашей гостиницы. Он улыбнулся и на удивление чистом русском языке подробно объяснил, на какой автобус сесть, и показал рукой направление.

Когда автоинформатор в автобусе пропел фальцетом что-то похожее на «Пшистка заставка Вацлавске намести», мы вышли. И замерли.

Мы стояли на Вацлавской площади, и готика обрушилась на нас всей своей многовековой мощью. Каменное кружево зданий, небо, пронзенное острыми шпилями соборов, заставляло запрокинуть голову до хруста в шее. На каждом шагу — статуи, на крышах — застывшие в немом крике горгульи. Это было так непохоже на все, что мы видели раньше, так основательно и вечно, что захватывало дух. Девочки стояли с раскрытыми ртами.

— Так, — я взяла на себя роль организатора, чтобы вывести их из ступора. — Идем в гостиницу, бросаем вещи, приводим себя в порядок. А потом найдем какое-нибудь уютное кафе, поужинаем и пойдем гулять по этой сказке.

План был одобрен. В отеле нас встретила приятная прохлада. Миловидная девушка на ресепшене выдала нам ключи. Мы поднялись на лифте на третий этаж, разместились в уютном номере, по очереди приняли душ, смывая с себя усталость дороги, и переоделись.

Прага ждала за окном. И мы были готовы к встрече с ней.

***

Подруги вышли на улицы Праги и изумились реакции... Мы были ярким и в то же время элегантным пятном на фоне сдержанной европейской публики. Три высокие, одетые с московским шиком девушки, несущие в себе энергию и стиль, непривычные для этих спокойных улиц. Мужчины, от солидных бюргеров до юных студентов, оборачивались нам вслед. В их взглядах читалось нечто большее, чем простое одобрение — удивление, словно они увидели диковинных, ярких птиц, случайно залетевших в их тихий сад.

Огляделись и нырнули в первое же кафе, которое показалось нам аутентичным: темное дерево, запах пива и жареного мяса. Официант, немолодой усатый чех, услышав нашу речь, тут же перешел на уверенный, почти без акцента русский язык, которому его учили еще в школе. Это было то благословенное время, когда русский язык был еще не забытым прошлым, а частью общей памяти. Я тогда еще не знала, что через двадцать пять лет в Праге так легко объясниться можно будет только с седыми стариками, а молодежь будет говорить на чешском и безупречном английском.

Я заказала то, что было символом чешского гостеприимства — «вепрево колено» на троих и по большому бокалу холодного, пенного пива. Когда нам принесли блюдо, мы ахнули. Огромная, запеченная до хруста рулька на деревянной доске, окруженная горками тушеной капусты и горчицей, выглядела как пир викингов.

Все наелись до отвала. День, полный впечатлений, усталость от перелета и тяжелая, вкусная еда, сдобренная пивом, сделали свое дело. Нас разморило, и я предложила вернуться в гостиницу.

Мы заснули мгновенно, едва коснувшись головой подушек.

Утро встретило нас солнцем и тишиной гостиничного ресторана. Заказав классический завтрак — яичницу с беконом и крепкий кофе, — мы начали планировать день, делясь новыми впечатлениями.

— Какой же сказочный город, — выдохнула Светлана, глядя в окно. — Эти статуи повсюду, будто они живые.

— И все говорят по-русски! — с облегчением поддакнула Таня. — Я так боялась, что мы не сможем объясниться.

— А вы заметили, как на нас вчера смотрели? — игриво спросила Света. — Прямо пожирали глазами.

Я отпила кофе и, полушутя-полусерьезно, выдвинула свою теорию.

— А чему вы удивляетесь? Для них русские женщины — это экзотика. У них тут во времена инквизиции был свой генофонд. Красивая, яркая женщина — значит, ведьма. И ее либо в реку с камнем на шее, либо на костер. Может, дело в веках обратного естественного отбора? Всех красивых истребили, вот и результат.

Девочки рассмеялись, но в их глазах я увидела лукавый блеск. Кажется, моя шутливая историческая справка пришлась им по вкусу.

Пражский воздух, густой и пряный, кружил голову после московской суеты. Мы, опьяненные запахом трдельников, петляли по узким, мощеным улочкам, задрав головы к пряничным домикам под черепичными крышами. Взгляд зацепился за лаконичную вывеску над витриной небольшого бутика: «Ržavý».

— Странное название для магазина... «Ржавый»? — с недоумением протянула Таня. Из дверного проема, звякнув колокольчиком, показалась высокая, угловатая чешка с ироничной складкой у губ. — А-ха-ха, — раздался ее сухой, скрипучий смешок.

— Vy jste Rusky?

— Да, — кивнули мы.

— «Ржавый»? Для вас, русских, это ржавчина. А для нас — это цвет волос, — она хитро прищурилась. — Рыжий, одним словом.

И правда, в витрине, словно сошедшие с обложки Burda Moden, стояли четыре манекена в огненно-рыжих париках. Наряды на них были подобраны с безупречным вкусом, играя на контрасте и гармонии с цветом волос: платье глубокого терракотового оттенка, костюм цвета пряной горчицы, шелковая блуза оттенка молодой травы и строгий жакет болотного хаки.

— Рыжим у нас скидка десять процентов, — заявила хозяйка, испытующе глядя на Светлану.

Света, от природы русая, была нашим ходячим экспериментом. Сколько я ее помню, она после каждого мытья головы ополаскивала волосы крепчайшим настоем натурального кофе. Годы этой бьюти-рутины подарили ей уникальный, сложный оттенок — не просто каштановый, а с глубоким медным отливом, который на солнце вспыхивал живым огнем. И в отличие от кричащих красок «из коробки», ее волосы сохранили здоровый, глянцевый блеск. Этот медный огонь в сочетании с ее пронзительно-голубыми глазами создавал убийственный контраст.

И вот теперь эта голубоглазая «ржавая» бестия изучала ассортимент. — А есть у вас что-нибудь голубое? Под цвет глаз, — с вызовом спросила она.

— Najdeme! — уверенно ответила продавец, скрываясь в подсобке. — Ваш размер?

Размер. Вечная драма Светы. Точеная фигура, узкие бедра, бесконечные ноги — готовая модель для подиума. Но при этом — роскошный бюст, который ломал все лекала. Диссонанс между 46-м «низом» и полновесным 50-м «верхом» превращал поиск одежды в пытку и, в конечном счете, привел ее к швейной машинке и собственному моделированию.

Каково же было наше общее изумление, когда хозяйка вернулась с платьем-рубашкой василькового цвета, которое село на Свету так, словно было сшито по ее индивидуальным меркам.

— Но как?.. — выдохнули мы в один голос.

Чешка усмехнулась: — В Европе это не нестандартная фигура, а классический тип. «Перевернутый треугольник». Почти все наши лекала строятся с учетом этого. Ваша подруга для нас — абсолютная норма.

— Все, я остаюсь здесь жить, — со смехом заявила Света, крутясь перед зеркалом.

Из бутика она вышла не только с этим платьем. Ее добычей стали широкие летние брюки-палаццо терракотового цвета и блузка в тон с замысловатым восточным орнаментом «пейсли» изумрудных и шоколадных оттенков.

Мы буквально вытащили нашу счастливицу из «Ржавого», где были сфотографированы все наряды, манекены и сама Света в десяти разных позах. Прага вновь закружила нас в круговерть впечатлений: Вацлавская площадь, готические ворота Пороховой башни, гулкие залы Национального музея... Вечером, купив в кондитерской торт, мы едва доплелись до гостиницы.

Ноги гудели свинцовой тяжестью, опухшие ступни бунтовали в тесных туфлях. Это вам не прогулка по Лианозовскому парку, девочки. Мы без сил рухнули на кровати. Казалось, даже встать и включить чайник — непосильная задача.

Спустя полчаса я все же нашла в себе силы. Еще через полчаса ароматный чай был заварен, торт разрезан.

— Девочки, к столу! Прихрамывая и переваливаясь, как утки, они добрели до гостиной.

— Давайте завтра просто выспимся, а? — взмолилась Света.

— Поддерживаю, — простонала Таня.

— Я только «за».

За чаем, заедая усталость сладким тортом, мы снова и снова обсуждали Светины покупки. А потом, уже засыпая, договорились: завтра едем на Карлов мост и Староместскую площадь. Приключения только начинались.

— А если останутся силы, заглянем в Музей Альфонса Мухи, — смеюсь я, но в голосе звучит нотка заговорщического предвкушения.

В голове всплывают репродукции его плакатов, виденные когда-то в журнале «Иностранная литература». Томные, полуобнаженные девы с водопадами волос, вплетенные в орнаменты из цветов и символов... Для нас, воспитанных на целомудрии соцреализма и академическом рисунке, это было откровением. Почти шоком. Не эпатажем, нет, а какой-то запредельной, неземной красотой, от которой делалось неловко и которую хотелось рассматривать бесконечно. Мы, будущие художницы, привыкшие к натурщицам в стенах мастерской, были смущены не наготой, а этим всепоглощающим культом женственности.

Проснулись мы, когда утро давно перестало быть утром. Полдень бил в окна, а тело было чугунным, неповоротливым. Каждый шаг отдавался гулкой болью в нахоженных ступнях. Кое-как расходившись, мы спустились в гостиничный ресторан. Ценник здесь был безбожным, любое кафе за углом обошлось бы втрое дешевле, но сил на поиски не было. Быстрый кофе, круассан — и вот мы уже на остановке трамвая, который, дребезжа, везет нас к сердцу Праги. Сегодня по плану — Староместская площадь и Карлов мост.

Мост встретил нас галдящей, многоязычной толпой, музыкой уличного скрипача и целым легионом почерневших от времени каменных святых. Светлана, затаив дыхание, прикоснулась к бронзовому барельефу у подножия статуи Яна Непомуцкого. Провела ладонью по затертой до блеска фигурке, загадывая желание — как делали до нее миллионы.

— Они словно живые... и такие печальные, — прошептала она.

Мы любовались панорамой Пражского Града, готическими шпилями собора Святого Вита, разглядывали знаменитый Пражский орлой — астрономические часы на ратуше. Девочки щелкали своими «мыльницами» почти не переставая.

— Представляете, сто лет назад по этим же камням цокала каблучками какая-нибудь дама в шляпке с вуалью, — мечтательно протянула Таня. — А теперь мы, в джинсах и с фотоаппаратами «Kodak», — рассмеялась Света.

После обеда в маленьком кафе, спрятанном в одной из боковых улочек, мы наконец добрались до Музея Мухи. И время остановилось. Мы переходили из зала в зал, погружаясь в мир плавных линий и приглушенных, драгоценных оттенков. Это были они — те самые женщины Мухи. Неземные с глазами, полными тайн, в обрамлении нимбов из зодиакальных знаков, с волосами, превращающимися в орнамент. Его плакаты для Сары Бернар, декоративные панно «Времена года», «Цветы»... Это была не просто графика, это была поэзия.

— У меня пленка скоро кончится! — в панике прошептала Таня. — Тут каждый эскиз хочется сфотографировать. Счетчик на моем стареньком «Зените» тоже неумолимо приближался к цифре 36. — Спокойно. Давайте так: я снимаю общие планы и афиши, а вы — детали и панно. Экономим кадры, — предложила я.

Девочки кивнули. Мы снова погрузились в созерцание. Вечером, без сил добрели до нашего номера.

На следующий день все наши планы спутал дождь. Если только по магазинам проехаться. Но, все устали и решили дать себе возможность отдохнуть. Смотрим чешское ТВ на чешском языке. Некоторые слова даже понимаем, они как будто специально коверкают русские слова, звучит смешно. Светка предлагает сбегать в магазин, купить батон, колбасу, и печенье к чаю. Действительно, зачем мокнуть всем. Надевает новый наряд, берет зонт, сумку и выходит на улицу. Я наблюдаю за ней в окно. Магазин рядом, туда и обратно можно сбегать за полчаса. Если, конечно, не стоять длинную очередь. Проходит час, Светки все еще нет.

— Какого хрена она не взяла с собой сотовый, — ругаюсь я

— Кира, а ты ничего в своих видениях про Свету не видела? — спрашивает осторожно Таня

— Нет, — отвечаю я резко, чуть ли не грубо.

— Извини, — косится на меня она.

Проходит еще час. Я смотрю в окно — люди входят и выходят из гостиницы.

— Может, выйти поискать? — предлагает Таня.

— Пошли до магазина, дойдем, — предлагаю я. Просто так шляться по улицам чужого города под дождем в надежде найти Свету — не вижу смысла.

Выходим, раскрываем шляпы зонтов. Доходим до магазина, в который ходили в прошлый раз и куда собиралась Света. Но никаких признаков подруги. Купили запланированные продукты и вернулись домой. Надо было взять ее фото. Но у нас не полароид, а мыльница — фото нужно проявить, чтобы кому-нибудь показать. Город, казавшийся нам сказочным, вдруг стал неприветливым и даже враждебным.

Мы вернулись в номер опустошенные. Ужинать в ресторане не было ни сил, ни желания. Я молча нарезала батон и вареную колбасу, купленную в местном гастрономе, — нехитрый ужин, напоминавший о доме. Чайник долго и надсадно кипел. Мы сидели в гнетущей тишине, которую нарушал только звон ложек о чашки. Телефон на тумбочке зловеще молчал.

Час. Второй. Третий. За окном сгустились сумерки. Резкий, настойчивый стук в дверь заставил нас обеих подпрыгнуть. Мы переглянулись. Кто это мог быть?

На пороге стоял незнакомец. Мужчина лет тридцати пяти, высокий, в дорогом, но помятом плаще. Взъерошенные каштановые волосы, лицо — бледное, измученное, с глубокими тенями под глазами. Он растерянно посмотрел на нас и произнес: — Promiňte... Простите. Вы... подруги Светланы?

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я вцепилась в дверной косяк.

— Что с ней? Где она? — голос Тани дрогнул.

Вместо ответа он протянул нам сложенный вчетверо листок из больничного блокнота. Дрожащими руками я развернула его. Светин знакомый, размашистый почерк: «Девочки, не волнуйтесь. Небольшое ДТП. Жива, цела. Подробности у мужчины, который принес записку». — Что здесь написано? — выдохнула я, хотя уже прочла. Мне нужно было услышать это от него.

— Это... это я виноват, — сказал он, переходя на более уверенный русский. — Я ее сбил. Она выбежала на дорогу прямо из-за поворота... Я не успел среагировать. Был дождь, очень скользко.

«Сбил», — это слово взорвалось в голове, заглушая все остальные. Таня ахнула и прижала руку ко рту.

— Я хирург. Только что закончил сложную операцию, был очень уставший... Я сразу отвез ее в свою nemocnici. Мы сделали рентген. Переломов, слава богу, нет. Сильная гематома на бедре и растяжение связок. Она подвернула ногу, когда падала.

— Она жива... Господи... Мы можем ее увидеть? — почти прошептала я.

— Конечно. Я за этим и приехал. Я отвезу вас.

Мы заметались по номеру, сгребая в пакет Светины вещи: ночную рубашку, белье, зубную щетку, только что купленную пачку печенья. Больница оказалась совсем не похожа на те, что мы привыкли видеть дома. Никаких обшарпанных стен и гулких коридоров. Тишина, идеальная чистота, пахнущая дезинфекцией и покоем, и кровати с кнопками управления, а не панцирные сетки, провисающие до пола.

Света лежала на белоснежных простынях, нога на специальной подушке. Бледная.

— Света!

Мы бросились к ней.

— Девочки, знакомьтесь. Это доктор Милош Новак, — она кивнула в сторону нашего спутника.

Мы и забыли спросить его имя.

— Это он?!

— Он, — вздохнула Света. — Сама виновата, если честно. Решила проскочить, а он как раз выезжал. Испугалась, поскользнулась на мокрой брусчатке и буквально влетела ему под бампер. Он молодец, тормоза хорошие. Так что отделалась синяком на полбедра и распухшей лодыжкой. Гулять по Праге я в ближайшее время, видимо, не смогу.

— Я еще день понаблюдаю за ней, а завтра можно будет выписывать, — сказал Милош.

Его голос звучал ровно и профессионально, но в глазах читалась бесконечная вина. — Но ей нужен полный покой и уход.

— Мы позаботимся! — хором заверили мы.

— Девочки, простите, что испортила вам всю поездку, — скривилась Света.

— Я сам буду ухаживать за вашей подругой, — неожиданно твердо заявил Милош.

Мы опешили и дружно возмутились: — Мы ее не оставим!

— Я врач, — мягко, но настойчиво напомнил он. — И это моя ответственность. Послушайте. Света сказала, что вы в Праге всего четвертый день. Мое предложение: вы все переедете ко мне. У меня большой дом. Я обеспечу ей должный уход. Давайте так: я просто покажу вам дом, а вы решите.

Его «Шкода Фаворит» — мечта любого российского автолюбителя тех лет — плавно несла нас по ночным улицам Праги к одному из тихих, респектабельных районов, застроенных новыми виллами.

— Я неплохо зарабатываю, — пояснил Милош. — Купил этот дом год назад. Живу один. Раз в неделю приходит женщина для уборки. Готовлю я редко, в основном по выходным.

Он остановился у добротного двухэтажного особняка с небольшим садом. Когда мы вошли внутрь, Таня издала тихий вздох. Высокие потолки, дубовый паркет, пахнущий воском, массивная деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Это был не просто дом — это был совершенно другой мир, другая жизнь, которую мы видели только в западных фильмах.

— Как красиво, — шепнула она мне. Мы обошли все комнаты, обогнули дом снаружи, посмотрели сад.

— Садом у меня занимается мама. Они с отцом привыкли жить в городской квартире, со мной жить не хотят. Мама не любит, когда сад запущен. Мне им заниматься некогда, а она высаживает здесь фруктовые деревья и цветы.

Мы приняли предложение Милоша, отказались от гостиницы и собрали наши вещи. Он перевез нас к себе, а на следующий день сам забрал Свету из больницы. Осторожно перенес её на руках в заранее подготовленную комнату и уложил на кровать.

— Я и сама могу дойти, — спорила Света, крутясь у Милоша на руках, что давало ему повод все крепче и крепче прижимать к себе девушку.

— Тебе нужно поберечь ногу, — возразил врач, краснея, то ли от натуги, то ли от внезапно вспыхнувшего желания.

Мы мило улыбались их перебранке. Потом он заявил, что Свете нужна сиделка, потому как ему завтра на работу, а у твоих подруг отпуск.

Но Света наотрез отказалась, не желая оставаться наедине с незнакомыми людьми.

Мы расположились в одной комнате и стали ухаживать за больной.

— Что вы со мной, как с торбой писаной, носитесь, — возмущалась подруга.

Утром Милош уехал на работу.

Побродив по комнатам, я наткнулась на библиотеку и взяла почитать Шекспира в оригинале. Однако быстро потеряла к нему интерес и решила немного прибраться в доме. Таня тем временем отправилась на кухню готовить. Мы накормили Свету и пообедали сами.

Вечером вернулся хозяин. Осмотрел сияющую чистотой квартиру и попробовал приготовленный нами ужин, после чего долго извинялся за причиненное неудобство. Мы не смогли понять его волнения.

— Извините, что было так грязно, что вам пришлось прибраться, — выдал он. — И вы, девушки, очень вкусно готовите.

— Мы прибрались, потому что хотели помочь, — оправдывалась Таня.

— Вот она, разница менталитетов, — заключила я.

Мы все переглянулись и рассмеялись.

— Я взял недельный отпуск в больнице и готов присмотреть за вашей подругой, чтобы вы смогли посетить интересные места, — предложил Милош.

— Мы сами побудем с подругой, — резковато ответила Таня.

Мы снова переглянулись.

Но, как выяснилось, он и не думал запирать Светлану в четырех стенах, а взял на прокат инвалидную коляску в больнице и специальную машину.

Мы не оставили ему выбора, и он организовал для нас экскурсию по городу, а на следующий день отвез в Карловы Вары к источникам. Через день мы посетили Писек. Всё чаще замечали, с каким трепетом врач относится к своей пациентке.

— Мне кажется, он хотел провести время со Светой вдвоем, а мы не согласились гулять отдельно, — шепнула я Тане.

— Похоже, мы вернемся в Россию с тобой вдвоем, — заговорщически сообщила мне подруга.

Десять дней отпуска пролетели быстро. Ступать на ногу Свете было больно. Мы сдали ее билет, и она осталась с Милошем.

— Ей нужен целый месяц для восстановления, — сообщил нам довольный Милош. Он проводил нас в аэропорт, и мы действительно вернулись в Москву вдвоем.

— Завтра на работу, как думаешь, что решит Снежана? — спросила Таня.

— Посмотрим, может, разрешит ей продлить отпуск, вряд ли она уволит Светлану — она одна из лучших модельеров.

— Мне кажется, Света захочет остаться с Милошем, — сказала Таня.

— Я тоже так думаю. Я видела, как он на неё смотрит, разве что не облизывается.

***

Первый рабочий день после возвращения ощущался как погружение в холодную воду. Пражский сон развеялся, уступив место гулу швейных машинок и требовательному голосу нашей начальницы. Вызов «на ковер» состоялся еще до обеда. Мы с Таней стояли в ее кабинете, как провинившиеся школьницы.

Международный звонок из Праги влетел нам в копеечку, но сообщить о случившемся было необходимо. Реакция Снежаны по телефону была предсказуемо бурной. Теперь нам предстоял очный «разбор полетов».

— Ну, что, художницы, — начала она ледяным тоном, не отрываясь от эскизов. — Я вас зачем в отпуск отправила? За «насмотренностью», за свежими идеями! А вы что привезли? Историю о том, как у нас под колеса машин бросаются? Вы хоть фотографировать успевали?

— Да, Снежана Альбертовна, все отсняли, — отрапортовали мы хором.

Она наконец подняла на нас глаза. Ее строгий взгляд смягчился.

— Сильно Света пострадала?

— Врач говорит, реабилитация займет около месяца. Растяжение серьезное, — призналась я.

Снежана хмыкнула, сняла очки и потерла переносицу.

— Ясно. Значит, так. Я позвоню в отдел кадров, скажу, чтобы ей отпуск продлили за свой счет. Пусть лечится. А вы — за работу. Прага Прагой, а план никто не отменял.

Вечером в дверь позвонил Вершинин, соскучившийся по Тане.

— Привет, покорительницы Европы! — он чмокнул Таню в щеку и протянул ей сетку с персиками.

Я ушла на кухню ставить чайник, давая им минуту. Вскоре мы уже сидели за нашим маленьким кухонным столом, и нежный аромат персиков смешивался с запахом заварки. Мы, перебивая друг друга, рассказывали ему нашу пражскую одиссею. Вершинин, будущий следователь, слушал внимательно, хмуря брови.

— Погоди, я не понял, — прервал он меня. — Этот Новак сбил вашу подругу, и ему за это вообще ничего не будет? Ни штрафа, ни разбирательства?

— Света сама виновата, перебегала в неположенном месте, еще и в дождь, — вздохнула я.

— Он, наоборот, сделал все, что мог, и даже больше.

— Все равно, — упрямо сказал Вершинин, обнимая Таню. — Больше ты у меня без присмотра никуда не поедешь.

Я улыбнулась их трогательной сцене и, сославшись на усталость, оставила их вдвоем.

Июль пролетел в рабочих буднях. Вершинин успешно сдал вступительные экзамены на заочное в университет МВД. А потом, в один из жарких вечеров, раздался звонок в дверь. На пороге стояла сияющая Света, опирающаяся на руку смущенного, но счастливого Милоша.

— Неужели никак не можете расстаться? — рассмеялась я, обнимая подругу.

— Мы и не собираемся, — Милош смотрел на Свету с обожанием. — Я сделал Светлане предложение. И она сказала «да».

Мы с Таней ахнули.

— Света! Поздравляем! — А как же родители? Твои, Милош? — осторожно спросила я, зная, как это бывает непросто.

— О, они в восторге! Мама и Света почти неразлучны. Целый месяц обменивались рецептами. Мама учила ее готовить свичкову и делать кнедлики, а Света покорила ее нашими борщом и пирожками. Мама теперь спокойна за сына.

— Свекровь довольна, что сын не останется голодным — это главное, — пошутила я, вспомнив мамашу Ольгиного друга.

Милош расцвел в улыбке.

— Мы планируем свадьбу в августе, в Праге. Скромное торжество, для самых близких. И мы были бы очень счастливы пригласить вас.

***

В последний рабочий день Светы в Доме моды царила необычная атмосфера. Мы принесли торт, и даже вечно занятая Снежана отложила эскизы.

— Ну что, девочки... — голос нашей «железной леди» предательски дрогнул. Она подошла и крепко, по-матерински, обняла Свету.

— Провожаем нашего специалиста. Я желаю тебе, девочка моя, простого женского счастья. Пусть все сложится.

— Снежана Альбертовна, — Света не сдержала слез, — приезжайте на свадьбу! Пожалуйста! Вы, Кира, Таня... Приезжайте все!

Начальница грустно улыбнулась.

— Такой кадр от нас уходит... А через два месяца у Киры стажировка заканчивается, вернется в свой Липецк. Оголяете мне фронт, девицы. — На наше место придут новые специалисты, может, еще талантливее, — попыталась я ее утешить.

— Посмотрим, — вздохнула Снежана. — Может, на «Адмиралтейской игле» в следующем году и отыщем кого-то.

Следующие недели превратились для Светы и Милоша в бюрократический квест. Бесконечные справки, апостили, переводы. Главным трофеем стала бумага из ЗАГСа, официально подтверждающая, что Светлана не состоит в браке на родине. Получив ее, Света уволилась и уехала в Тамбов — знакомить родителей с женихом и готовиться к новой жизни.

А потом была Прага, залитая августовским солнцем, и дом Милоша, наполненный гостями и предсвадебной суматохой. Я думала, что русские свадьбы с их традициями — это целое испытание, но чехи, кажется, решили нас переплюнуть.

Накануне свадьбы обе будущие сватьи, Катарина, элегантная мама Милоша, и Валентина Николаевна, наша простая и душевная тамбовская мама, сидели на кухне. За большим дубовым столом они пили чай и, словно раскладывая пасьянс, делились свадебными обычаями.

— У нас невеста на церемонии должна иметь при себе что-то новое, что-то старое, что-то одолженное и что-то синее, — с мягким акцентом начала Катарина. — А в церковь ее ведут подружки. По старинному поверью, злые духи могут перепутать и обратить внимание на одну из них, оставив невесту в покое.

— Так, кто из нас завтра жертва? — прыснула Таня, и мы с ней переглянулись.

— А у нас молодых после регистрации обильно посыпают рисом, мелкими монетами и лепестками роз, — подхватила Валентина Николаевна. — Чтобы в доме был достаток и детишек побольше.

— О, для этого у нас есть свой обычай! — рассмеялась Катарина. — Во время застолья новобрачной сажают на колени маленького ребенка. Но, думаю, нам нужно выбрать что-то одно, иначе наши дети с собственной свадьбы сбегут! Сватьи дружно расхохотались, найдя общий язык.

— Еще у нас во время свадебного обеда жениху и невесте приносят одну тарелку супа и одну ложку на двоих, — продолжала Катарина. — Они должны кормить друг друга, показывая, что отныне все будут делить пополам.

— Да они же все наряды себе испачкают! — не выдержала я.

Дамы снова рассмеялись. Кажется, моя практичность их забавляла.

— А у нас каравай кусают: кто больше откусит, тот и будет в доме хозяин, — вставил Вершинин, приехавший вместе с нами и теперь обнимавший Таню за плечи.

— Готовься, — шепнул он ей на ухо.

— А у нас сейчас новая мода пошла — букет невесты бросать, — поделилась я. — Кто из подружек поймает, та следующей замуж выйдет.

В советское время такого не было, явно с Запада пришло.

— Почти как у нас! — оживилась Катарина. — Только у нас это называется čepení. Около полуночи невеста снимает фату, ей завязывают глаза, и она должна вслепую поймать одну из незамужних подруг и надеть на нее свою фату.

— А воровать невесту и требовать выкуп у вас принято? — спросила Валентина Николаевна.

— А как же! — подтвердила Катарина. — Самое веселое начинается, когда жених ищет невесту по всем соседним пивным!

Они еще долго смеялись, находя все больше общего в традициях двух народов. А я смотрела на счастливую и немного испуганную Свету и думала: бедняжка. Какой же сумасшедший и прекрасный день ее ждет завтра.

***

Вопреки моим опасениям, свадьба катилась по своим выверенным рельсам. Милош, как бдительный коршун, не спускал глаз со своей молодой жены, и все попытки друзей «украсть» невесту пресекались на корню. Зал гудел от смеси чешской и русской речи, а из колонок лились то народные польки, то медленные баллады Scorpions.

Под одну из таких баллад младший кузен Милоша, обаятельный двадцатипятилетний Якоб, увлек Таню в центр зала. Он что-то шептал ей на ухо, и она заливисто смеялась. А Миша Вершинин сидел рядом со мной, вцепившись взглядом в их пару, и на его скулах играли желваки.

— Тяжело быть женихом такой красотки? — подмигнула я.

— Никогда не думал, что я такой ревнивец, — глухо признался он. — И эти ваши наряды... Они как магнит для чужих взглядов. Понимаешь, у нас в Липецке так не ходят.

— Это еще как не ходят? — усмехнулась я. — Миша, я четыре года отработала в Липецком Доме моды. Я эти платья для жительниц Липецка и придумывала.

— Я не то имел в виду, — смутился он. — Моя мама, сестра, одноклассницы... они проще одеваются. А вы... вы будто с другой планеты. Как королевы. Знаешь, как мне ребята на работе завидуют? А мне ради нее хочется горы свернуть. Вон, и Милош...не устоял перед красотой Светы.

Танец закончился. Якоб галантно проводил Таню к столику. Жидкое серебро люрекса на ее платье вспыхивало и переливалось в свете софитов при каждом шаге. Я невольно окинула взглядом наш «десант». На мне было любимое платье-комбинация из струящегося изумрудного шелка. Но королевой бала, без сомнения, была Света. Ее платье силуэта «рыбка» сидело как вторая кожа, а смелое декольте притягивало взгляды. Миша был прав. Эта одежда не просто была на нас — она была частью нас, продолжением наших тел. Мы создавали ее, и она создавала нас.

Заиграла новая медленная мелодия. Миша больше не стал искушать судьбу и решительно повел Таню танцевать. Света и Милош покачивались в центре зала, и было видно, что для них не существует никого вокруг.

Я осталась за столиком одна, но ненадолго. С двух сторон на меня одновременно двинулись двое: друг Милоша и неугомонный Якоб. Кузен оказался проворнее. Он подлетел ко мне первым: — Slečna, smím prosit? Девушка, можно вас пригласить? Я не успела ответить, как за его спиной вырос второй претендент.

— Якоб, не будь нахалом, — раздался низкий голос сзади.

— Кто не успел, тот опоздал, — не оборачиваясь, бросил кузен.

Я напряглась, ожидая продолжения, но друг Милоша лишь смерил юного наглеца презрительным взглядом и молча отошел.

— Фух, — выдохнула я, когда мы закружились в танце.

— Испугалась? — усмехнулся Якоб.

— Подумала, сейчас драка будет.

— Часто из-за тебя дерутся? — его вопрос был прямым и провокационным.

— Не припомню такого.

— Милош предупреждал, что подруги невесты — красавицы. Но он не сказал, что настолько. Я заметил, ты одна приехала? Таня с женихом, Света теперь замужем...

Я молча кивнула.

— Как твой мужчина отпустил тебя одну? — он буравил меня глазами. — А если я скажу, что у меня его нет? Не отстанешь?

— Отстану, — неожиданно серьезно сказал он. — Ты слишком красивая. Я сойду с ума от ревности, думая, где ты и с кем. Один твой взгляд чего стоит.

— И что с моим взглядом? — я вскинула бровь.

— Он... неуютный. Ты будто не на человека смотришь, а вглубь. Такое чувство, что видишь насквозь и все знаешь.

— Боится тот, кому есть что скрывать, — парировала я. Он остановился на секунду, глядя мне прямо в глаза.

— Кира... ты ведьма?

Я поперхнулась воздухом и закашлялась от неожиданности.

— Promiň, извини, я не хотел обидеть... — он смутился.

— Не обижаюсь, — я улыбнулась, приходя в себя. — Но давай это будет наш с тобой маленький секрет.

Теперь пришла его очередь удивляться. Мы закончили танец, обмениваясь ничего не значащими фразами. Он проводил меня до места, и я взяла бокал вина, чтобы смочить пересохшее горло.

Вечер таял. Нас с Таней и Мишей проводили в ту же гостевую комнату. Усталость брала свое, но сон не шел.

— Не спишь? — шепотом спросила я Таню.

— Нет.

— Август кончается. Скоро обратно... в Липецк. Так не хочу.

— Поговори со Снежаной. У нас же теперь место модельера свободно. — Не могу, — вздохнула я. — Я Яковлевича подвести не могу. Он в меня столько вложил: и курсы английского, и все эти конкурсы, материалы для коллекций... Это как предать его. К тому же там Маринка одна. У ее Сережки в феврале полтора года, она из декрета выходит.

— Ну и что? — не поняла Таня. — Ты же сама рассказывала, как пахала за двоих, пока она сидела дома, и свою коллекцию ночами рисовала. Ты заслужила право выбирать.

Я ничего не ответила. Она была права. Но чувство долга было сильнее.

***

Расставание со Светой в аэропорту было тяжелым — объятия, скомканные обещания писать письма и это гнетущее чувство, что стеклянные двери терминала отрезают ее от нас навсегда.

— Ты что-то видела? — спросила Таня уже в такси, зная, как я не люблю говорить о своих предчувствиях.

— Нет, — я покачала головой, глядя на проносящиеся мимо панельные многоэтажки. — Просто... чувство, будто та пражская сказка закончилась. Окончательно.

Вершинин, с чувством выполненного долга доставив нас до подъезда, уехал к себе. Мы с Таней остались одни в тишине нашей квартиры.

— Завтра воскресенье. Что делать будем? — спросила я, чтобы нарушить молчание.

— Пойдем рисовать, — предложила Таня. — Нужно выплеснуть это все на бумагу.

Мы взяли альбомы и отправились в Лианозовский парк. Хотелось зарисовать эту усталую, но благородную красоту московской природы.

***

Вечером я позвонила в Липецк Яковлевичу. Он, оказывается, ждал моего звонка.

— Кира, возвращайся скорее, ты мне здесь нужна как воздух! Оказалось, что Марина, отработав всего полгода, снова снова собирается в декрет. Я молчала. В голове не укладывалось. Она постоянно жаловалась на безденежье, на то, что муж мало зарабатывает, злилась на весь мир. И вот опять... замкнутый круг безнадеги.

Вернувшись в Липецк, я окунулась в реальность с головой. Поселилась третьей в комнате у наших швей из экспериментального цеха. После пражского особняка это было... отрезвляюще.

От депрессии спасла работа. Рудольф Яковлевич загрузил меня по полной программе. Выяснилось, что за полгода Марина не создала ни одной своей модели — только примитивно адаптировала лекала из каталогов Quelle и Burda. Творческий застой в цехе был почти осязаем.

Я взялась за дело с азартом. Сначала мы обсудили с директором идею коллекции стеганых курток — абсолютный хит сезона. А через пару дней он увидел меня в коридоре. На мне было то самое синее пальто с идеальной посадкой и кожаная юбка-карандаш — мой личный трофей со стажировки.

— Вот это! — он ткнул пальцем в мою юбку. — Хочу такие же. Кира, ты научилась работать с кожей, я видел отчет. Давай запустим.

— Рудольф Яковлевич, не получится, — возразила я. — Для кожи нужны специальные машины, другая технология. Наше оборудование «убьет» материал. Но есть идея лучше. Давайте сделаем ставку на верхнюю одежду. Я разработаю лекала для стеганых курток из болоньи на эту осень, а к зиме мы можем запустить линейку пуховиков. Это сейчас входит в моду, и это наше оборудование потянет.

Он задумался, оглядывая меня с ног до головы, словно видел не просто модельера, а ходячую инвестицию.

— Пуховики, говоришь... Звучит интересно. Давай, готовь эскизы.

***

Мое старое рабочее место встретило меня знакомым запахом бумаги, карандашной стружки и растворимого кофе. Кульман, заваленный образцами тканей, стопки журналов на подоконнике. Ничего не изменилось. Я едва успела положить сумку, как дверь в конструкторское бюро распахнулась, и на пороге появилась Марина. В цветастом ситцевом платье, поверх которого была накинута вязаная кофта, она выглядела абсолютно по-домашнему.

— Ой, Киронька! Привет, родная! — она всплеснула руками с искренней, почти детской радостью. — Наконец-то ты вернулась!

Она подлетела ко мне, готовая заключить в объятия, но я сделала едва заметный шаг назад.

— Ты не представляешь, я тут совсем одна зашиваюсь! Яковлевич второго модельера так и не взял. Сил никаких нет, это так тяжело! А еще дом, Сережка совсем от рук отбился, глаз да глаз нужен, ни минутки свободной! — жаловалась она, рассказывая о своих тяготах.

Я смотрела на нее и видела не уставшего специалиста, а женщину, которая давно променяла творчество на быт и теперь искала виноватых в собственной апатии. На ее столе лежали раскрытые журналы Burda, с которых она, по словам Яковлевича, и «срисовывала» свои так называемые модели.

— Привет, Марина, — я кивнула ей, обходя стол, чтобы сесть на свое место.

Я молча раскрыла сумку, достала свой рабочий альбом и острый карандаш. Мои мысли уже были там — в линиях кроя, фактуре ткани и поиске идеального силуэта для новой осенней стеганой куртки, обещанной директору. На жалобы Марины у меня не было ни времени, ни душевных сил.

***

На календаре 2024-й.

Я сижу в своей светлой квартире, и передо мной — мой личный архив. Целая стена, где за каждым годом закреплена своя папка с эскизами, мудбордами и образцами тканей. Сегодня рука сама потянулась к полке с надписью «1995».

Мода циклична. Я перебираю пожелтевшие листы альбома, и уголки губ сами ползут вверх. Прошло почти тридцать лет, а джемперы с высоким воротом на молнии, этот гибрид водолазки и олимпийки, снова на всех подиумах и в витринах масс-маркета. Они триумфально вернулись из моего далекого прошлого, из эстетики спортивного минимализма 90-х. А вот — эскиз прямой кожаной юбки-миди с дерзким разрезом спереди. Сегодня такие носит каждая вторая фэшн-инфлюенсер. Дизайнеры не просто копируют — они переосмысляют идеи прошлого, адаптируя их для нового поколения.

Но вернемся обратно в девяносто пятый, я молодая и амбициозная, у меня все еще впереди и падения, и успехи.

Я сижу за альбомом и делаю наброски эскизов.

***

— Кира, почему вся коллекция в таких... пастельных тонах? — Яковлевич заглянул в конструкторское бюро и с недоумением уставился на мои эскизы.

Пудрово-розовый, мятный, нежно-голубой — вся палитра парижского утра растеклась по моим листам.

— Это самые актуальные цвета сезона, Рудольф Яковлевич, — устало возразила я. — Это то, что сейчас носят.

— В Москве, может, и носят. А наши женщины такое не купят. Это на один раз, до первой грязи в автобусе. Сделай что-нибудь практичное, — отрезал он.

Спорить не хотелось. Доказывать, убеждать... на это не было ни сил, ни желания. Что-то внутри меня, приехавшее из Москвы, окончательно сломалось здесь, в Липецке.

— Хорошо, — кивнула я.

Мой взгляд машинально скользнул по Марине, которая с жадным любопытством впитывала наш разговор. И в этот момент мир качнулся.

Ее монотонное щебетание о детских болезнях стало фоновым шумом, стены конструкторского бюро растворились, и я провалилась в холодную, вязкую тишину. Я стою в полутемной комнате, пахнущей ладаном и увядающими цветами. Передо мной — открытый гроб. В нем лежит Марина, с восковым, незнакомым лицом. Рядом, сотрясаясь от беззвучных рыданий, стоят ее мама и бабушка. Беликов, ее муж, осунувшийся и почерневший, держит за руку испуганного Сережу. Резкий вдох вернул меня в реальность. Холодный пот на висках. Марина смотрела на меня в упор, не мигая. Она уже знала. И ждала. Как стервятник, ждущий своего часа. Пауза затянулась до звона в ушах.

— Что ты видела? — ее голос был требовательным шепотом.

— Так... ничего существенного, — выдавила я, чувствуя, как лгут мои губы. Говорить ей такое было все равно что выносить приговор.

Я отвернулась и снова взялась за карандаш. Но все цвета умерли. Из-под грифеля на бумагу ложились только тени. Угольно-черный, графитовый, цвет мокрого асфальта. Коллекция рождалась заново — траурная, безнадежная.

— Кира! — голос Яковлевича через час прогремел как гром. — Когда я просил «попрактичнее», я не имел в виду похоронное бюро! Что с тобой происходит?

Я отпросилась с работы. Мне нужен был воздух. Нижний парк встретил меня октябрьской сыростью. Говорить или нет? Сказать — и стать вестником смерти, возможно, ничего не изменив? Промолчать — и стать молчаливым соучастником? Я вернулась в общежитие, сварила большую кастрюлю борща — просто чтобы занять руки, чтобы сделать что-то нормальное, земное.

Вечером, после работы, в нашу комнату заглянула Марина. Мои соседки уже были дома.

— Кира, приходи завтра к нам в гости. Посидим, поболтаем, ты новости расскажешь.

«Зачем? — пронеслось у меня в голове. — Чтобы ты еще раз обзавидовалась?» Я видела, как ее взгляд сегодня буквально впивался в мое синее пальто, как он скользил по кожаной юбке. Она хотела не дружбы. Она хотела прикоснуться к другой жизни, которая, как ей казалось, была у меня.

Мои соседки, сославшись на дела, ушли к соседям. Дверь за ними закрылась. И мы остались одни. Она — со своим жадным любопытством. Я — с ее смертным приговором.

Тишина в комнате давила. Марина смотрела на меня выжидающе, с жадностью голодного, ожидающего подачки. Я сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Слова казались тяжелыми, как камни.

— Марина... То, что я видела... Тебе нельзя рожать этого ребенка. Это может закончиться трагедией. И для тебя, и для него. Я... я просто должна была тебя предупредить. А решать тебе.

Секунду она молчала, переваривая. А потом ее лицо исказилось.

— Что? — прошипела она, и в ее глазах вспыхнула ярость. — Да ты с ума сошла! Ты просто завидуешь! Завидуешь, что у меня есть семья, муж, ребенок! Нормальная жизнь! А у тебя что? Твои эскизы и твои припадки! И ты решила мне отомстить, напророчить смерть?!

— Марина, успокойся, я не это имела в виду... — я попыталась пойти на попятную, понимая, что совершила чудовищную ошибку. — Забудь, я зря это сказала...

Но было поздно. Она вскочила, лицо залилось слезами обиды и злости.

— Ненавижу! — выкрикнула она и выбежала из комнаты, с грохотом хлопнув дверью.

На следующий день воздух в мастерской стал плотным и холодным. Я вошла, поздоровалась с пустотой. Марина, сидевшая за своим столом, демонстративно отвернулась, сделав вид, что не заметила меня.

За обедом в заводской столовой словоохотливая кадровичка Ленка, размешивая сахар в чае, прошептала мне по секрету: — А Беликова-то наша снова справку о беременности принесла. Моя ложка замерла на полпути ко рту. Значит, я уже опоздала.

— Рудольф ею страшно недоволен, — продолжала сплетничать Ленка. — Говорит, совсем работать не хочет.

— Может, это беременность так влияет... — машинально заступилась я, чувствуя, как ледяной обруч сжимает виски.

Я совершила ошибку. Но я еще не знала, что эта ошибка перевернет всю мою жизнь. Зачем я открыла рот? Но мысль о том, чтобы знать, что человек несется к пропасти, и молча смотреть ему в спину, была невыносимой.

Отношения так и не наладились. Мы существовали в одном пространстве, не замечая друг друга. Вскоре Марина ушла в декрет, а я осталась ждать. Ждать судного дня, который был отмечен в моем внутреннем календаре.

Март расцвел на липецких клумбах яркими, беззаботными тюльпанами. Но их краски меня не радовали. Я жила с тикающим таймером в голове. Не выдержав, я позвонила Ольге — единственному человеку, который мог меня понять. Сбивчиво, глотая слова, я рассказала ей все.

Ольга выслушала, не перебивая.

— Ты поступила правильно, — твердо сказала она. — Я бы хотела знать. Услышать правду, даже такую. Это дает право выбора. А как им распорядиться — уже ее решение, ее ответственность.

Ее слова были бальзамом. Оленька, мой светлый человек, она верила мне безоговорочно.

— У нас тут тоже новости, — сменила она тему, чувствуя, что мне нужно отвлечься. — Мы с Лавровым расписались. Тихо, без торжеств. Его мама в больницу попала, сердечный приступ... Решили, что отпразднуем, когда она поправится. Мои родители настаивают. Так что, скоро жди приглашения на настоящую свадьбу.

— Обязательно приеду, — пообещала я, цепляясь за эту весточку нормальной, счастливой жизни.

В начале апреля я взяла несколько дней за свой счет. Мне нужен был антидот. Против удушающей вины, против тикающего в голове таймера. Я полетела в Питер.

Свадьба Ольги была тихой и по-питерски интеллигентной. Никаких лимузинов и пышных застолий. Камерная церемония в старинном ЗАГСе на Английской набережной. В зале, кроме нас с ней, были только ее родители, строгая, уставшая Клара Марковна — мама Макса, и его лучший друг. Оля, конечно, звала и Беликовых, но Марина, будучи на сносях, от такой авантюры предсказуемо отказалась.

— Оленька, ты невероятная! — выдохнула я, глядя на подругу. — Платье — это просто произведение искусства.

Она была похожа на сошедшую с обложки Vogue 90-х модель — в минималистичном стиле платье-комбинации из тяжелого жемчужного крепа, которое струилось по ее фигуре, не сковывая движений. Чистые линии, идеальная посадка.

— Это подарок от моих девочек из экспериментального цеха, — с гордостью прошептала Оля. — Сами придумали и сшили.

Позже, когда мы сидели в маленьком кафе с видом на гранитную набережную, Оля, помешивая чай, сказала: — Кстати, я говорила с нашей директрисой. Она тебя помнит по «Адмиралтейской игле». Сказала, если надумаешь переезжать, место для тебя найдет.

— Спасибо, родная, — я сжала ее руку. — Я подумаю.

Было бесконечно приятно чувствовать ее заботу. С Таней и Светой мы тоже созванивались, но это было другое. Они были моими боевыми подругами по завоеванию Москвы. А Оля... Оля была подругой души.

Новости от девочек приходили по телефону, яркими вспышками из других миров. Света в Праге открыла собственное ателье — Atelier Novák. Настоящая бизнесвумен! Взяла в помощь портную, а первой и самой преданной клиенткой стала ее свекровь.

Таня переехала к Мише, но со свадьбой они пока тянули.

— Он не тянет, — смеялась Таня в трубку, когда я в очередной раз ее подколола. — Он копит на «шикарную свадьбу», чтобы все было как у людей. Я ему ультиматум поставила: если до конца года не стану миссис Вершининой, буду искать другого мистера. Так что, думаю, к осени сподобится.

— А что сейчас?

— А сейчас он герой! Весь февраль за фальшивомонетчиками гонялся. Представляешь, целую банду накрыли! Теперь ждем награждения.

— Будешь женой капитана? — поддразнила я.

— Вряд ли. Ему в прошлый раз внеочередное звание дали, дважды подряд такая удача не падает. Скорее всего, премия будет. Или путевка в санаторий МВД, — вздохнула она с комичной трагичностью.

Разговоры с подругами, тихие прогулки по промозглому, но прекрасному Питеру, спокойная радость за Олю — все это действовало как бальзам на душу. Но пришло время возвращаться назад.

Прямо чувствовала, что нечего мне больше в Липецке делать. Апрель 1996-го принес развязку. Вернувшись из Петербурга, я узнала от соседок по общежитию, что Марина родила. Девочка, назвали Катей. Их только вчера выписали из роддома. Я вцепилась в эту новость, как утопающий в соломинку. Живы. Обе живы. Может, мои видения — это лишь предупреждения? Может, самое страшное миновало?

Я радовалась зря. Я думала, опасность таится в самих родах, в физиологии. Но тьма пришла с другой стороны. То, что в медицинских картах сухо назовут «послеродовой психоз», соседки на лавочке окрестили проще: «помутился у нее разум».

Через три месяца после рождения дочери Марина повесилась.

И вот я стою здесь. В душной комнате, прощание с покойницей. Передо мной — мое видение, ожившее до последней, самой уродливой детали.

Я смотрю на женщину в гробу и не узнаю в ней Маринку, с которой мы когда-то делили секреты и мечты. Что с нами стало? Когда между нами пролегла эта пропасть? Я оглядываюсь. Все на своих местах. Мама и бабушка, убитые горем, беззвучно плачут в углу. Тетя Тамара, косится в мою сторону с немой, тяжелой ненавистью. Она винит меня. Беликов, почерневший и сгорбившийся, стоит столбом, мертвой хваткой вцепившись в руку Сережки. И рядом — коляска. Кто-то машинально покачивает ее, и тонкий детский писк тонет в приглушенных рыданиях.

Воздуха не хватает. Эта боль, смешанная с липким чувством вины, душит меня. Я разворачиваюсь и ухожу, не попрощавшись. На вопрос соседок, почему не осталась на поминки, я лишь качаю головой.

— Не могу.

В своей комнате я падаю на кровать и сворачиваюсь калачиком, в позе эмбриона, подтягивая колени к груди. Закрываю глаза, пытаюсь отключиться от мира. Никого не видеть. Ничего не слышать.

Это не дар. Это проклятие. Видеть, знать и быть абсолютно бессильной.