Липецк, расскажу немного о своем новом пристанище. Город представлял собой промышленный центр, расположенный на берегах реки Воронеж. Липецк был известен своими металлургическими предприятиями и активно развивающейся инфраструктурой. Улицы Липецка гармонично сочетали в себе советскую архитектуру с новыми строительными проектами, что придавало городу уникальное очарование. Городские парки и аллеи становились популярными местами отдыха для горожан, предлагая свежий воздух и умиротворяющую атмосферу.

В марте мы с Маринкой вышли на наши новые места работы, вдохновленные новыми идеями. На просторах родины веяло свободой слова. Мода девяностых в России была абсолютно уникальным явлением. Названия стилю того времени не придумано до сих пор. Что не мудрено. Это было время, когда «сама мода, как бы, вышла из моды». Я бы назвала этот модный период вульгарным. Кто постарше, помнит желтые лосины и колготки в сеточку, жуть. Ах, да, еще дольчики были. В стране наступил повальный дефицит продуктов, прилавки магазинов были пустые. Чем голоднее становились люди, тем короче дамы шили юбочки. Пресловутому советскому пуританству пришел конец. Улица Тверская в Москве приобрела новый смысл, как и голубой цвет.

***

Нашим домом в Липецке стала комната в общежитии квартирного типа — настоящая роскошь по меркам того времени, с отдельным санузлом и собственной кухней. Мы с Мариной поселились вдвоем в просторном и светлом помещении, которое тут же решили превратить из казенного жилья в стильное место.

Это стало нашим первым самостоятельным дизайн-проектом. Мы начали с чистого листа, оклеив стены фактурными белыми обоями под покраску. Старая, выданная кастеляншей мебель прошла полный цикл реставрации: мы ошкурили потертые поверхности, загрунтовали и покрыли их несколькими слоями матовой белой эмали. Так родилась наша «белая-белая комната» — минималистичный, почти стерильный интерьер, который требовал ярких акцентов.

Следуя законам колористики, мы ввели в этот монохромный мир мощное цветовое пятно.

Окна мы задрапировали плотными шторами сочного оранжевого цвета, которые мгновенно притягивали взгляд и заливали комнату теплым светом. На подоконнике алым пламенем расцвела герань — дань традиционному уюту в нашем авангардном пространстве.

Как художники, мы не могли обойтись без авторского штриха. На стене появился стильный постер, нарисованный нами: гиперреалистичный срез апельсина, с которого стекает капля сока.

Кровати мы застелили мягкими, дымчато-серыми меховыми пледами, добавив интерьеру тактильности и уюта.

Жизнь в Липецке нам определенно нравилась. Развитая инфраструктура и мягкий, теплый климат создавали комфортную среду, в которой хотелось остаться надолго. Мы обустроили свой быт, создав маленький оазис гармонии и стиля. Но за стенами нашего белого убежища нас ждала суровая реальность.

Самое болезненное разочарование ждало нас на работе. Нас, молодых художников-модельеров, полных свежих идей и желания творить, фактически лишили голоса. Ощущение было такое, словно птице подрезали крылья.

Вся наша работа свелась к механическому копированию. Нам выдавали стопки западных журналов мод — Burda Moden, Vogue, Elle — и ставили задачу: адаптировать увиденные модели и построить для них лекала. Страна стремительно переходила на рельсы рыночной экономики, и главным критерием успеха стала не уникальность, а продаваемость. Шили то, что гарантированно найдет своего покупателя, — проверенные западные силуэты.

Наш Дом моды, который в наших мечтах был храмом эксклюзивного дизайна и высокого искусства, на глазах превращался в безликую фабрику по производству ширпотреба. Мы, мечтавшие создавать будущее российской моды, стали простыми закройщиками. Это был жестокий, но очень важный урок о том, как идеалы сталкиваются с реальностью дикого рынка.

***

— Пойдем на телеграф, закажем переговоры с Питером, — предложила я Маринке.

Мы сидели в гулкой, пахнущей сургучом и озоном кабинке, ожидая, когда телефонистка соединит нас.

Разговор с Ольгой не обрадовал.

В августе 1991 года случился путч ГКЧП. И хотя Горбачев сохранил свой статус, ситуацию в России это никак не улучшило. В армии был разброд и шатание, денег у страны, содержать многочисленные войска, не хватало. Ольгиного папу сократили. Человек, отдавший родной дивизии всю сознательную жизнь, остался в сорок три года без пенсии в звании подполковника. На заводы было устраиваться бесполезно, предприятия в большинстве своем стояли без заказов, либо там не платили совсем, либо задерживали зарплату. Семью, по сути, кормила Ольга. Ее Дом моды, на удивление, держался на плаву, они заключили договор с американским партнером, и теперь отшивали «фирменную» одежду в своих цехах, по американским лекалам и с их фурнитурой. Позже Ольга пристроила и маму к себе на работу в цех упаковки. Не имея швейного образования, и ни дня не проработавшая жена военного, стала прикреплять к «якобы импортным» изделиям иностранные лейблы и упаковывать модные шмотки в иностранные пакетики. Понятие “франшиза” в обиход еще не войдет долго.

***

Воскресное солнце лениво цедилось сквозь тюль, оседая пылинками на полированной поверхности югославской «стенки». В гостиной Ситниковых собрался костяк старой гвардии.

Начал, как всегда, Шангин. Полковник, чьи плечи до сих пор помнили вес погон, с силой опустил стопку на стол. Водка плеснула на скатерть.

— Державу… Великую державу превратили в банановую республику без бананов! — его голос, обычно звеневший металлом на плацу, теперь дребезжал от горечи и выпитого. — Страна третьего мира. Стыдно в глаза смотреть старикам.

Майор Якимов, человек более язвительный, усмехнулся в свои аккуратные усы.

— Чего ты кипятишься, Игорь? Все логично. Союзные республики… они как крысы с корабля, который сам капитан направил на рифы. Всем срочно понадобился свой флаг, свой гимн и свой таможенный столб. Суверенитет! — он произнес это слово так, словно пробовал на вкус что-то прокисшее.

Ситников, хозяин дома, медленно нарезал колбасу на блюдце. Он был мыслителем их маленького кружка, человеком, который всегда искал причину, а не виноватого.

— Самостоятельность — это прекрасно, — сказал он, не отрываясь от своего занятия. — Только как эта машина будет работать по частям? Не понимаю. Ведь мы были одним организмом. Разорви это — и все захрипит, всё остановится. Их экономики хрякнут первыми. А следом и наша.

— Вот! В самую точку! — Шангин оживился, найдя поддержку. — У меня знакомая в Риге, на молочном комбинате всю жизнь отпахала. Помнишь, какая в советской Латвии сгущенка была? Деликатес! Она мне раньше с гордостью писала: «Наша сгущенка на экспорт идет, в Союзе ее днем с огнем не сыщешь!» А как только получили свою независимость, пришло от нее письмо, все в слезах. Комбинат встал. И знаешь, почему?

Он сделал театральную паузу, обведя друзей тяжелым взглядом.

— Потому что оказалось, что молочный порошок для их «экспортного чуда» везли из-под Рязани, жестяные банки штамповали в Череповце, а мазут для котельной гнали из Баку. И за все это теперь пришлось платить твердой валютой по мировым ценам. Сгущенка стала золотой в прямом смысле слова. И на Западе она за такую цену никому не сдалась. Всё.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Якимов налил всем по новой.

— Зато, — он поднял свою стопку, и в глазах его блеснул ироничный огонек, — зато теперь мы с вами можем вот так сидеть, резать правду-матку про банановые республики, и никто за нами ночью не приедет. За свободу слова, господа офицеры!

Ситников тяжело вздохнул и кивнул, не поднимая глаз от нетронутого бутерброда.

— Это точно.

Итак, мужчины ругали правительство, а женщины упивались мексиканскими слезливыми сериалами. И если в 1989 году мы с подругами рыдали над несправедливостью, выпавшей на долю «Рабыни Изауры», то в эти выходные Ольга с мамой чувствовали сопричастность к судьбе «Просто Марии».

***

В те смутные годы, когда семейные лодки, одна за другой, шли на дно, разбиваясь о рифы бесхлебного быта, Ситниковы стали крепостью. Их маленький мир не просто уцелел — он закалился, спаянный общей бедой и тихой, не требующей слов преданностью. Это было редким исключением в эпоху тотального распада.

Евгений Петрович, человек, выкованный из армейской стали и знающий точную цену и слову, и делу, не позволил себе роскоши раскисать. Уныние было непозволительной слабостью на поле боя, а новая жизнь и была полем боя. Увидев в глазах жены и дочери не жалость, а твердую веру в него, он понял, что его главный тыл надежен.

Старые армейские связи, оказавшиеся прочнее новых государственных институтов, сработали безотказно. Вскоре Ситников уже смотрел не в потолок питерской квартиры, а в панорамное окно офиса со скандинавским дизайном. Его новая должность звучала по-западному солидно: начальник службы безопасности в российско-шведском совместном предприятии — островке европейского порядка посреди бушующего русского хаоса.

Процветающий бизнес в те годы был похож на раненого зверя в джунглях: он истекал запахом денег, на который сбегались хищники. И они не заставили себя ждать.

Тогда Ситников начал собирать свою стаю. Он бросил клич тем, кого Родина сначала отправила в афганское пекло, а потом, списав за ненадобностью, выбросила за борт тонущего военного корабля. Его бывшие сослуживцы, прошедшие горы и пустыни, откликнулись сразу.

Опытный боевой офицер, он с холодной ясностью принял новую диспозицию. Раньше он защищал государственные рубежи, теперь — рубежи частной собственности. Суть миссии не изменилась: оберегать своих от чужих.

Настали лихие времена, и они требовали людей его склада.

***

Нас швырнуло в капитализм без всякой подготовки, как котят в холодную воду. Два с половиной года, отмеренные нашими с Маринкой наивными надеждами, прошли под девизом, который тогда знала каждая семья: «Не до жиру, быть бы живу».

Сергеев и Беликов, тем временем догрызали гранит науки в своих институтах, получая дипломы, которые уже почти ничего не гарантировали в новой, непонятной стране.

Маринка, моя прагматичная Маринка, сыграла на опережение. Прямо перед защитой Димкиного диплома они по-тихому расписались в ЗАГСе. Ни фаты, ни ресторана. Просто штамп в паспорте как охранная грамота. Расчет был верный: его, как примерного семьянина, распределили в Липецк на завод, где еще теплилась жизнь.

Мой же Сергеев, получив диплом, остался дома. Распределился в местную автоколонну — пахнущую соляркой и безнадегой. И оттуда, из деревянной будки междугороднего переговорного пункта, вещал о том, что любит меня, ждет, и что я должна все бросить и приехать.

А куда ехать? В город, где нет ни одного Дома моды, а единственным трендом были вареные джинсы с рынка? Меня, художника-модельера, дипломированного специалиста по красоте и крою, там никто не ждал с распростертыми объятиями. Разве что третьесортное ателье — штопать старые дыры.

На последнем разговоре мы окончательно разругались.

— Ваня, подумай, а жить мы где будем, тебе от автоколонны квартиру дали? Или ты планируешь жить с моими родителями? Или с твоими? — злилась я.

Сергеев заявил, что если бы я его любила, то могла бы и устроиться закройщиком в какое-нибудь городское ателье, без работы бы не осталась. А ещё я, тварь меркантильная, квартиру отдельную пожелала.

А поскольку рядом со мной не было Маринки, вечно держащей в руках лопату наперевес, то корону мне поправить было некому. Итак, я гордая и амбициозная, осталась одна.

Беликовым, как молодой семье, от завода, на котором теперь работал Димка, дали малосемейку, он подсуетился, как молодой специалист, имел право, ещё и женатый.

Марина упорхнула из нашей комнаты устраивать семейный быт.

Вечером, в субботу, мы как-то сидели у подруги дома и придумывали ей новое пальто на вырост, точнее на выросший живот. Подруга переживала, что осталась без свадьбы. Что повторила судьбу матери.

— У мамы свадебного платья не было, и у меня тоже, — жаловалась подруга.

Гормоны, наверное, играют, беременная, что с неё взять.

— Что несёшь-то, — ругалась я.

Маринкину маму бросил парень, воспользовавшись её любовью, а сам женился на другой. И подругу воспитывали мать и бабушка, очень любящие свою кровиночку.

— Вы с Димой расписались, ты замужняя женщина, не говори ерунды. Давай, я тебе платье свадебное забабахаю, красивое, у меня фантазии хватит. Сходим в кафешечку, скромненько посидим, Ольгу позовём, она дама денежная, приедет, — предложила я.

— Не хочу, платье свадебное с животом не будет красиво смотреться, — капризничала Марина.

— Давай, после того, как родишь? — предложила я.

— Потом уже поздно будет, — не соглашалась подруга.

Домой я шла в расстроенных чувствах, с мыслью: «жизнь не удалась», Сергеев бросил, на работе, вместо того чтобы творить красоту, занимаюсь плагиатом. Денег, не так чтобы очень. Но беда не приходит одна.

Заходя в подъезд общаги, встретила на лестнице коменданта, которая язвительно так заявила:

— Не жирно ли, одной в комнате жить, раз подружка съехала, другую девицу подселим.

На душе стало совсем противно, мысль о том, что мне обязательно подселят какую-нибудь грымзу, не отпускала меня всю ночь. Не выспавшаяся и злая, я явилась на работу. Секретарша Любочка, передав, что директор желает меня видеть, поцокала шпильками обратно в приёмную. Я собралась следом за ней.

— Здравствуйте, Рудольф Яковлевич, — зашла я.

— Доброе утро, Кира, присаживайся, — пригласил директор.

— Наш завхоз рассказал мне об очень интересной статистике, говорят, ты в два раза больше тратишь расходного материала для создания эскизов. Тебе не удаётся с первого раза скопировать модели из журналов? — спросил директор, лукаво улыбаясь. Похоже, он уже знал ответ на этот вопрос.

— Нет, я отрисовываю свои модели на бумаге, ищу свой бренд. Возможно, когда-нибудь вам надоест заниматься плагиатом, или кто-то из иностранных дизайнеров предъявит вам иск за нарушение авторских прав, и вы обратите внимание на своих модельеров, — начала я.

— Считай, что твой час настал, — неси сюда свои рисунки, посмотрю.

Я метнулась в нашу с Мариной мастерскую, которая гордо именовалась конструкторским бюро.

— Ого, прилично, — выдал директор.

— Знаешь, ещё в 1991 году в Москве проходил первый конкурс молодых дизайнеров и модельеров — «Международная Премия Дизайна Smirnoff». Он пришёл к нам из Великобритании, сейчас они решили провести его в Петербурге. У нас полгода на всё, работы будет море. И да, вся документация должна быть подготовлена на русском и английском языках. Выбери курсы английского, скорее всего, пригодится при общении с членами жюри. Курсы я сам оплачу.

— А почему мы в нём раньше не участвовали, а ждали три года? — удивилась я.

— Потому что выживали, и не до конкурсов было, сама же сказала, занимались плагиатом, — честно ответил директор.

Я вышла из кабинета директора с такой улыбкой, как будто он мне зарплату в два раза увеличил. Депрессию как рукой сняло, я перестала себя жалеть, забыла о том, что меня бросил Сергеев, забыла, что мне хотят подселить соседку-грымзу. На обеде я выскочила к газетным киоскам, накупила газет, прочитала все объявления с курсами английского языка, нашла подходящую школу, и, отпросившись на часик пораньше, сбегала, записалась в неё, не забыв прихватить счёт на оплату. Маринка удивлялась моей расторопности, она уже вовсю готовилась стать мамой, и такой прыти не одобряла. Директор не обманул, курсы оплатил, и я стала учить английский на вечерних занятиях, три дня в неделю. Днём работа кипела, меня перевели дорабатывать собственную коллекцию. Из того, что я показала директору, он отобрал половину, но этого было мало. Маринка в гордом одиночестве всё ещё копировала модели из зарубежных журналов. Но ей оставалось каких-то полгода этим заниматься, впереди маячил декрет.

***

Новая соседка меня не впечатлила. Лена была на три года меня моложе, приехала к нам из моей родной альма-матер, но была технологом швейного производства. Какая-то она блеклая, — делилась я с Маринкой.

Зашла к ней как-то в цех, девица сидит, уткнувшись в бумаги, пишет свои технологические последовательности, разрабатывает табель мер, составляет технологические карты, по сторонам не смотрит. Джинсы, футболка, кеды, на голове намотана шишка, которая закреплена карандашом.

— Лена, привет, можешь сегодня после работы зайти хлеба купить, а то у меня вечером курсы? — попросила я.

Она согласно кивнула, и снова уткнулась в свои бумаги.

Вот и поговорили, — подумала я.

Сходила на переговоры с Питером, похвасталась Ольге, что буду участвовать в конкурсе дизайнеров одежды, подруга ответила, что они тоже будут участвовать со своей коллекцией, но туда только сами дизайнеры поедут со своей командой, а технологов с собой не берут. Но она попросила директрису, и та достала ей билет на показ, так что она будет наслаждаться шоу из зрительского зала.

— Тогда до встречи, — попрощалась я.

— Как Маринка, муж не обижает? — поинтересовалась подруга.

— Дима, молодец, заботливый. Марина скоро рожает, я как раз уеду в это время, — поделилась я.

— Пока, — сказала Ольга, и в трубке раздались длинные гудки.

***

Судьбоносный день приближался со скоростью асфальтного катка со сломанными тормозами. За окном автобуса мелькал пейзаж, присущий средней полосе России. Наша команда, во главе с директором, расселась у окон зафрахтованного транспорта и мечтательно смотрела вдаль, предаваясь своим мыслям и витая в облаках.

Приехали на стоянку гостиницы Васильевской. Наше временное пристанище было расположено в историческом центре, недалеко от знаменитой Васильевской стрелки и основных достопримечательностей города. Ресторан гостиницы славится отменной кухней, но, к сожалению, мне он был не по карману.

— Рудольф Яковлевич, я к подруге поеду, она меня пригласила, у неё остановлюсь, — предложила я директору, рассчитывая, что тот захочет сэкономить на гостиничном номере.

— Ну, уж нет, жить будем все вместе, мало ли что, где я тебя буду искать, — запротестовал руководитель.

— Ну, нет, так нет, чего так нервничать, — решила я. Оказалось, что Любочка уже забронировала нам номер на двоих. Интересно, зачем она вообще с нами поехала, хотя в Доме моды ходили слухи об их интимной связи с директором. Вот и бронировала бы для них двоих номер, а меня бы оставили одну.

— А что, одноместного номера не нашлось, почему я должна с кем-то вместе жить, — возмутилась я, — И вообще, я ценю своё личное пространство, и не люблю, когда в него вторгаются.

— А с чего бы мне в твоё личное пространство вторгаться? — удивилась Любочка, — Или ты собралась в номер мужиков приглашать?

— У кого чего болит, — пробурчала я.

Комната мне понравилась, большая, комфортная, все блага в номере, наверное, дорогие апартаменты шеф снял, а я тут распсиховалась. Похоже, нервничаю из-за показа. Поехали регистрироваться, показ запланирован во Дворце Сюзора. Любочка увязалась с нами, и не зря. Она обежала все стойки регистрации, получила расписание показов, выяснила, куда подавать документы, где договариваться о предоставлении нам моделей, в общем, сделала половину работы.

Перед показом меня лихорадило, как бобика после дождя. Рудольф попросил Любочку накапать мне пустырника полстакана, я проглотила его одним махом и вроде бы успокоилась. В конкурсе участвовало более ста дизайнеров. И откуда только понаехали. Хотя пригласили только тех, кто прошёл предварительный отбор по эскизам. После отборочного тура в полуфинал вышло всего тридцать шесть дизайнеров. Мы тоже прошли. Рудольф выдохнул облегчённо, оказывается, он даже и не надеялся, что мы выиграем. Для него проход в полуфинал уже удача. И чем он будет хвастаться, когда приедет в Липецк, тем, что мы не вылетели после первого тура, интересно. Нафига тогда и участвовать, если не веришь в победу. Меня снова начало колбасить. На этот раз я сама подошла к Любочке. Она понимающе отдала мне пузырёк с лекарством, я пошла к кулеру с водой, туда же подошёл симпатичный мужчина средних лет с сединой на висках.

— Good afternoon, my name is Daniel Askill, and you. (Добрый день, меня зовут Даниэль Аскилл, а вас), — поздоровался мужчина.

Слегка подзависнув, я тоже поздоровалась и представилась:

— Kira Akush, contestant. (Кира Акуш, конкурсантка).

— Your collection is impressive. (Ваша коллекция впечатляет), — заверил знакомец.

— Are you a jury member? (Вы член жюри?), — поинтересовалась я.

— I am a representative of St Martin's College London. (Я представитель Колледжа Святого Мартина в Лондоне), — представился мужчина.

— Have you heard about this educational institution? (Слышали ли вы об этом учебном заведении?)

— Yes. (Да), — кивнула я.

— Кира, наш выход, — позвала Любочка, — Это ты с кем разговаривала?

— Это представитель колледжа Святого Мартина, — ответила я, — А возможно и член жюри.

Слова английского профи, сказанные за кулисами, влили в меня эликсир дерзости. Когда затих последний трек, я вышла на подиум вместе с манекенщицами, и ослепительный свет рампы показался мне теплым и заслуженным. Низкий поклон под аплодисменты зала — мой первый настоящий триумф.

Итог: утешительное третье место и чек на полторы тысячи долларов. По тем временам — сумма почти астрономическая, пахнущая свободой и импортными духами.

Когда отгремели фанфары в честь победителей и начался обязательный фуршет с теплым шампанским и миниатюрными бутербродами, Даниэль материализовался вновь. На этот раз он был не один, а с худым юношей-переводчиком, следовавшим за ним словно тень. Мы с шефом как раз стояли у столика, неловко поздравляя друг друга с успехом, который оба не знали, как измерить.

Мужчины обменялись рукопожатиями. А затем Даниэль заговорил, и его спокойный английский тут же превращался в чеканный русский в устах переводчика.

— У вашей подопечной огромный, необработанный потенциал, — сказал он, глядя не на Рудольфа, а прямо на меня. — Но ей катастрофически не хватает “насмотренности”. Это та самая визуальная библиотека в голове, которая отличает ремесленника от художника.

Рудольф застыл. Его лицо, обычно выражавшее деловую хватку, превратилось в маску учтивого недоумения. Он напоминал компьютер из девяностых, который получил команду на неизвестном ему языке программирования и просто завис, растерянно моргая.

— Обучение в нашем колледже могло бы стать квантовым скачком и для нее, и для вашей компании, — продолжил англичанин, не обращая внимания на эффект. — Но, разумеется, это станет возможным только в одном случае...

Он сделал паузу, давая словам вес.

— ...если ваш дизайнер освоит английский до уровня, на котором мы сможем свободно общаться.

Сделав еще пару общих комплиментов моему «свежему взгляду», Даниэль протянул Рудольфу визитку и, кивнув мне, растворился в толпе.

Я аккуратно высвободила плотный картон с тиснением из ослабевших пальцев шефа и, не глядя, опустила в свой клатч. Это была визитка не от человека, а от целой модной вселенной.

На следующий день мир вернулся в свою привычную колею. Шеф с головой ушел в коммерцию: восемь моделей из моей коллекции прет-а-порте уезжали по контрактам на швейные фабрики куда-то на Балканы. У меня же образовался выходной. Нашу помощницу Любочку отпустили на шоппинг — осваивать призовые, а я, устав от этого выставочного сумасшествия, поехала к подруге.

Оленька встретила меня визгом и объятиями.

— Кира, ты гений! Я серьезно! — щебетала она, наливая чай. — Бросай свой Липецк, переезжай к нам в Питер! Тебя в наш Дом моды с руками и ногами оторвут! Моя директриса сидела рядом со мной, она всю твою коллекцию глазами съела. Говорит: «Вот это свежая кровь, вот это идеи!»

Когда эмоции схлынули, мы с Олей перешли на главный, вечный женский разговор — о жизни, которая происходит после того, как гаснут софиты. Я коротко и без жалости к себе обрисовала свою свободу, которая все больше походила на звенящую пустоту.

Она, в свою очередь, поделилась новостью: у нее начался роман. Избранником оказался охранник из фирмы ее отца, бывший лейтенант Максим Лавров. Казалось бы, вот оно — счастье, но, как всегда, был нюанс. И этот нюанс имел имя, отчество и должность кастелянши в Малом драматическом театре — «Театре Европы».

Мама.

— Мы с ней как будто говорим на разных языках, — вздохнула Оля. — Она вся из себя — богема. Ведет себя так, будто она не бельем заведует, а как минимум прима-балерина. В советское время ее власть была реальной: достать по блату билеты в МДТ было событием. А теперь что? Были бы деньги, билеты в кассе. Ее главный козырь обесценился.

Я сразу представила эту женщину: вдову, пять лет живущую в просторной «трешке» с единственным сыном, который ее, по сути, и содержит. Женщину, чья социальная валюта — связи — превратилась в пыль.

— Классика жанра, — кивнула я. — Ты для нее не будущая невестка, а конкурентка. Посягаешь на единственное, что у нее осталось, — на сына и его ресурсы.

— Похоже на то, — Оля невесело усмехнулась. — Мы с Максом уже говорили о будущем. Он хочет, чтобы мы жили у них. Во-первых, ему не придется каждый день мотаться через весь город, чтобы проверить, «все ли у мамы хорошо».

— А что, она нездорова? — удивилась я.

— Абсолютно здорова. Но это, цитирую, «его сыновний долг, обещанный отцу на смертном одре». Во-вторых, — Оля закатила глаза, — его мама уверена, что я не умею готовить. Она будет ночами не спать, переживая, что ее мальчик останется голодным.

В голове у меня пронеслось едкое: «Оля, тебе нужен мужчина или взрослый мальчик, прикованный к маминой юбке?» Но я промолчала. Кто я такая, чтобы давать советы с вершины собственного одиночества? Предложить взамен мне было некого. Мой мир был полон эскизов и манекенов, а не надежных мужских плеч.

Вечер растаял. Мы распрощались, я пожелала ей удачи, в которую сама не верила, и вернулась в гостиничный номер.

А рано утром автобус уже мчал нас обратно в Липецк, в нашу реальность.

Напоследок жизнь подкинула мне утешительный приз. Права на мою коллекцию принадлежали Липецкому Дому моды, но шеф не забыл и про меня, и теперь мне полагалась небольшая, но стабильная сумма роялти с каждой отшитой модели. И пока мой директор пребывал в благодушном настроении от удачной сделки, я выпросила у него премию для себя. Деньги не заменили счастья, но они были отличным обезболивающим.

***

Перед отъездом мы прошлись с Ольгой по магазинам, купили подарки Беликовым. Съездили на Лиговский в Детский мир, потратились.

— Как родители? Как папа пережил сокращение? — интересовалась я.

— Да сложно сказать, с одной стороны сейчас так опасно, стрелки, бандитские разборки, криминал, а с другой, отец говорит, в Чечне неспокойно, не сегодня — завтра начнётся война, если бы не сократили, сейчас бы был там.

***

Творческий адреналин, кипевший во мне на конкурсе, иссяк, оставив после себя выжженную землю апатии. Источник идей, еще вчера бивший ключом, пересох. Я бесцельно слонялась по пустому кабинету, где тишина давила сильнее любого шума. Единственным событием в моей вселенной было ожидание: Маринка, моя верная подруга, вот-вот должна была родить, и ее уход в декрет оставил в моей жизни зияющую пустоту. Я была уверена, что она родит, пока я покоряю Петербург, но ребенок, видимо, решил повременить с выходом в этот странный новый мир.

Ко мне в кабинет заглянул директор. Он окинул взглядом мою кислую физиономию, пустой стол, и, кажется, без слов прочел на моем лице диагноз — «профессиональное выгорание».

— Так, Кира, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Две недели отпуска. Отоспаться, развеяться, премию потратить. Все работали в аврале, но ты — больше всех.

Я не стала спорить. В тот же вечер билет в родной город лежал у меня в кармане. Это был эскапизм в чистом виде — бегство домой, в прошлое, чтобы разогнать тоску настоящего.

Родители, конечно, моему явлению на пороге обрадовались до слез. Тут же, как в старые добрые времена, на столе возникла скатерть, хрусталь и нехитрое, но до боли родное застолье.

— Ну, рассказывай, звезда, — мама смотрела на меня с обожанием.

Я рассказала про Петербург, про конкурс, про третье место.

— Третий сорт — не брак, — хмыкнул отец, наливая себе рюмку.

Я метнула в него испепеляющий взгляд. Шутка была в его духе, но ударила по самому больному. Мама, гений семейной дипломатии, тут же перехватила инициативу, решив разрядить обстановку новостями из своей конторы — отдела кадров местного завода, хроники которого были злободневнее любых газет.

— У нас на восьмое марта такое было! — начала она с энтузиазмом. — Руководитель устроил корпоратив. Мы все нарядились, накрасились... Я была в том белом платье-рубашке, помнишь, импортном, с металлическими пуговками? — она с гордостью посмотрела на отца. — Ты еще из рейса привез. Ну вот. Сходили в кафе, выпили, потанцевали. И тут заместитель директора приглашает нашего главного механика на медленный танец. А механик наш, парень простой, руки опустил... ну, сильно ниже талии. И тут директор, представляешь, пьяный в дым, подлетает, и бьет ее по лицу!

Мама сделала паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Она неделю с фингалом ходила. Прибежала ко мне заявление на увольнение писать. А я ей говорю: «Нина Петровна, голубушка, куда вы пойдете? Заводы стоят, денег нигде не платят». Подумала она, поплакала и осталась. Директор, конечно, извинился. Цветами.

— А чего он ее приревновал? У них роман? — спросила я, уже понимая всю схему.

— Ой, да кто их разберет. Знаю только, что он со своей старой женой развелся и теперь с молоденькой лаборанткой живет. Но об этом и так весь завод шепчется. Куда мир катится, Кира? — мама посмотрела на меня с неподдельным ужасом. — Скоро начальники нас, как крепостных, бить на конюшне будут.

— И гаремы из лаборанток устраивать, — мрачно согласилась я.

— А соседи! — не унималась мама, войдя в раж. — Это же готовый сериал. Помнишь Митюшевых с нашей площадки? Так вот, их Димка ушел к Катьке Дубровиной из третьего подъезда. А Катькин муж, Мишка, переехал к жене Митюшева. Прямо под нами! И «Санта-Барбару» включать не надо. Митюшев-то по северам мотается, вахтовик. Приехал в этот раз раньше срока, а у него дома Мишка Дубровин с его женой кровать на прочность проверяют. Вот и случилась у них рокировочка.

— Вера, ты думаешь, Кире это интересно? — подал голос отец, который явно устал от этих бытовых драм.

Мама посмотрела на него, потом на меня, и в ее взгляде была вся мудрость женщины, работающей в отделе кадров в девяностые.

— Это жизнь, Андрей, — произнесла она с философским вздохом. — А она, знаешь ли, всякая бывает.

— Кира, а ты с Сергеевым точно всё? Рассталась? А то он тут с Наташей Сибирцевой под ручку ходит, — делилась новостями словоохотливая мать.

Я кивнула.

— Кира, а ты ещё будущее видела? Ну, помнишь, как с “Суворовым” вышло? — задала мама провокационный вопрос.

— Нет, — соврала я.

— Вера, хватит, — рассердился отец.

— А что, Вера, Вера, она нам тогда жизнь спасла, между прочим.

— Мам, ты Кашпировского пересмотрела или Чумака, водичку, наверно, перед телевизором заряжаешь животворящей энергией, — посмеялась я.

— Не смешно, а так бы и подсказала родителям, что ещё видела, — снова попросила мама.

— Папа, а тебе ещё сколько до пенсии? — перевела я тему разговора.

— Пять лет, — ответил отец сходу, наверно, всё время эту цифру в голове держит.

— Вот, отец выйдет на пенсию, переезжайте в Сочи. Папа там яхту купит и богатеев за деньги в море отдыхающих катать будет. Пап, а вы много в денежную реформу потеряли накоплений? — поинтересовалась повзрослевшая я.

— Нет, мне как раз машину друзья пригнали из Японии, я много тогда снял со счёта, мать переживала, что без заначки останемся, а оно вот как вышло, а потом ещё старую ласточку хорошо продал. А вообще ты хорошую мысль подала. Да и мы с Витей уже о будущем думали, точно, яхту можно будет на двоих взять и по очереди работать два на два. И содержать её на двоих легче. Пожалуй, займусь этим вопросом, квартиры в Сочи посмотрю, пока переезжаем, и яхту ищем.

Поговорив ещё немного о планах на будущее, я решила отдохнуть, легла в своей комнате и вспомнила, как когда-то давно разговаривала со странным мужчиной на мосту, он предлагал в Петербург переехать и сказал, что в Липецке делать больше нечего будет. Так за воспоминаниями я провалилась в сон.

На следующий день я договорилась о встрече с прошлым, которое в нашем городе имело конкретные имена и фамилии моих одноклассниц. Мы сели в кафе, где пахло кофе и корицей, и начался ритуал. Каждая выкладывала на стол пасьянс своей судьбы: вот работа в сберкассе, вот муж-дальнобойщик, вот дочка пошла в первый класс. Стандартный набор козырей для маленького города, где я со своей карьерой модельера выглядела странной, непонятной картой из другой колоды.

И лишь когда кофейная гуща осела на дне чашек, они, как по команде, подали десерт, который приберегали специально для меня.

— А Сергеев-то твой... — начала одна, с плохо скрываемым триумфом в голосе. — ...с Наташкой теперь живет, — закончила другая. — Помнишь, вы с ней на дискотеке в туалете дрались?

Я помнила. Что ж. Наташка дождалась. Взяла измором ту крепость, которую я когда-то оставила без боя, просто потому что переросла и войну, и саму крепость. В этой новости не было боли, лишь полное удовлетворение от того, что последняя страница перевернута. Пусть будут счастливы.

Я вежливо улыбнулась, расплатилась за свой кофе и, оставив их перемывать косточки уже мне, пошла в парк. В руках у меня был альбом. Не просто альбом, а портал в мой собственный мир, где не было ни Сергеевых, ни Наташек, ни провинциальных драм.

Острый грифель карандаша, вгрызающийся в шероховатую бумагу, создавая новые эскизы. Линия за линией, штрих за штрихом, я выстраивала на листе новую коллекцию. Хаос чужих жизней отступал, растворяясь в гармонии фактур и силуэтов. Это была моя личная форма медитации.

Не заметила, как ко мне подошла девица и зло спросила:

— Ты что тут делаешь?

— Рисую, — не поняла я наезда, поднимая глаза от эскиза. Это была та самая соседка.

— Имей в виду, Сергеев теперь мой! — напористо выдала она.

— Не претендую, — склонилась я над альбомом, показывая, что разговор окончен.

Да, в нашем городе ничего не меняется. Настроение рисовать резко пропало. Вернулась домой, ещё немного поиграла пультом от телика, нашла канал fashion tv и стала смотреть, как иностранные модельеры творят и радуют своим творением клиентов. Через день просто не знала, чем заняться, оставалось ещё двенадцать дней отпуска.

Отец увидел мой грустный вид и предложил:

— Через два дня дядя Витя улетает в рейс, может, с ним поедешь, по Дунаю прокатишься? Благо в девяностые выезд в страны соцлагеря сильно упростился, а имея деньги, ещё и мгновенно ускорился.

Я быстро собралась, по блату мне купили билет на самолёт на тот же рейс, на котором летел капитан.

— У нас всегда есть пара запасных свободных мест, на всякий случай на корабле, но, как правило, это люксовые, самые дорогие места, — предупредил меня сосед.

— Я с деньгами, у меня недавно коллекцию купили, — похвасталась я.

— Ага, отец рассказывал, — похвалил капитан.

***

Меня подселили к какой-то важной немолодой даме, она сразу же стала устанавливать в каюте свои порядки. Лилия Абрамовна оказалась не из простых, но я быстро поставила тётку на место. Она, было, начала жаловаться капитану, но дядя Витя принял мою сторону. А дело было в следующем. Днём я часто сидела на верхней открытой палубе и рисовала, а вечером после ужина ложилась с книжкой, укрывшись пледом.

— Деточка, принеси мне из бара бутылочку лимонада, — протянула мне Лилия деньги.

— Я здесь не работаю, а отдыхаю, так же, как и вы. Попросите стюарда, он принесёт, — без тени смущения выдала я и снова уткнулась в книжку.

Лилия Абрамовна фыркнула и пошла жаловаться на меня:

— Кого вы мне подселили, девушка-хамка, невоспитанная, манер, присущих приличному обществу, не знает.

Я рассказала капитану свою версию, дядя Витя позвал официанта, и тот принёс даме лимонад. Больше соседка по каюте ко мне не придиралась и даже не разговаривала, только косилась изредка в мою сторону. Мне, если честно, было всё равно, я наслаждалась видами, рисовала, читала и набиралась вдохновения, готовилась создавать новые шедевры. Кстати, несколько моделей из моей коллекции Рудольф выбрал и для отшива в нашем Доме моды. Для меня это было высшей похвалой и мотивацией к будущим стремлениям.

Наш круизный теплоход лениво полз по реке, и на каждой остановке в больших городах на берег высыпала пестрая толпа отдыхающих. Для большинства это были экскурсии, для меня — полевая работа. «Тренируйте насмотренность», — это наставление Даниэля Аскелла стало моей личной мантрой.

И я тренировала. Я сканировала толпу на причалах, жадно впитывая визуальный код эпохи. В чем ходят женщины из ближнего зарубежья? Это был дикий, наивный винегрет из последних кооперативных трендов, и первых, еще неумелых попыток носить турецкий деним. Я мысленно разбирала их образы на детали, отмечая удачные сочетания и катастрофические провалы. Это была не праздная любознательность, а профессиональный диагноз.

На одной из таких стоянок дядя Витя жестом подозвал меня к себе. От группы отделился скромно одетый мужчина с огромными клетчатыми сумками — классический «челнок» новой эры. Он без лишних слов распахнул одну из них. Внутри, вперемешку с упаковочной бумагой, лежала обувь — ровные ряды кроссовок и ботинок «братского» болгарского производства.

Мой взгляд аналитика мгновенно выцепил добычу. Я выбрала пару лаконичных кроссовок для себя — идеальная форма, чистый цвет. Еще одни, попрактичнее, — для мамы. А потом увидела их — настоящие синие броги для отца. Идеальная перфорация, правильный оттенок кожи. Инстинкт, выработанный годами дефицита, сработал безотказно: надо брать. Даже если отцу не подойдет размер, я знала — родители без проблем продадут их соседям или сослуживцам. В те времена хорошая импортная вещь была не просто одеждой, а ликвидным активом.

Я возвращалась на корабль с чувством тихого торжества. Моя премия, потраченная не на сувениры, а на качественную и нужную вещь, приносила глубокое, почти физическое удовлетворение. Это и была моя насмотренность в действии.

Лилия тоже вернулась на борт не с пустыми руками. Она снова фыркала, как бы сама с собой, что молодёжь не знает цену заработанным родителями деньгам, тратит направо и налево, намекнула, что я ни одной экскурсии не пропустила, а они очень дорогие, и что ещё и шмоток импортных набрала. Её понесло.

— Вы тоже с покупками вернулись, — кинула я ей обратку.

— Я не вымогаю деньги у родителей, — заявила она. — Я замужем, моя задача — растить детей и заботиться о семье, я ни на чьей шее не сижу.

— Ха-ха. То есть вы не работаете? — уточнила я, хохоча.

Она поняла мой посыл и начала доказывать, что забота о семье — это тоже работа.

— Конечно, а сейчас кто заботится о ваших детях? — вовсю улыбалась я.

— Они выросли и сами о себе заботятся, и вообще, женятся — о них будут заботиться их жёны, — учила меня уму-разуму Лилия. — А вот из таких, как ты, ещё неизвестно какая жена получится, и вообще, не факт, что тебя кто-то замуж возьмёт, — подвела итог дама с чувством выполненного долга.

На что я ответила:

— Пойду, пожалуюсь капитану, что мне хамку в каюту подселили, которая не умеет вести себя в приличном обществе.

У Лилии от моих слов отвисла челюсть, а я, отомщённая и довольная, снова поднялась на верхнюю палубу, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в голос. С наслаждением и упоением рисовала новую коллекцию для траурной церемонии её мальчиков. Костюмы вышли просто шикарные. А то мало ли, с ней инфаркт случится, а у них на похороны приличных костюмов нет.

Довольная собой, вернулась в каюту — Лилии там не было.

Вечер прошёл в гордом молчании с её стороны и в молчаливом прочтении детективов с моей. На следующее утро мы достигли Будапешта и пошли гулять по городу. Вдруг я увидела платье из своей недавно проданной коллекции, сфотографировала девушку и подошла узнать, где она его купила. Дружелюбно настроенная брюнетка цыганских кровей, а точнее всего венгерских, рассказала, как пройти в бутик. Я попросила экскурсовода забрать меня на обратном пути — они ещё планировали два часа гулять по Пешту.

На что Лилия не преминула высказать замечание, что я зря потрачу время, в этом бутике продаются такие дорогие платья, что вряд ли у меня на них хватит денег. Сориентировавшись, зашла в магазин, прошлась по выставочной галерее — платья, все как одно, были представлены на манекенах. Продавец оценивающе меня осмотрела, но ничего не сказала. Я прошлась вдоль ряда созданных мной шедевров. Девушка шла рядом и называла мне цены, пока я ходила от одного манекена к другому. Цены были впечатляющие, мысленно порадовалась будущим роялти и попросила её сфотографировать меня на фоне моей же коллекции. Она выполнила просьбу. Минут через сорок я вышла из бутика. Настроение было отменное, вдруг ко мне подошла старая цыганка.

— Давай погадаю, красавица, — предложила она.

Я протянула ей пятьдесят форинтов, она улыбнулась, поблагодарила меня и схватила левую руку:

— У тебя будет не простая судьба, девочка. Ты несколько раз поменяешь место жительства, а ещё ты одна из нас.

И старуха вернула мне деньги со словами:

— Со своих денег не берём.

— В смысле, одна из вас? Я что, ведьма? — удивилась я, но она быстро развернулась и ушла.

— Чёрт, что всё это значит? — возмутилась я недосказанности старухи, но её и след простыл.

— Шустрая какая, — всё ещё возмущалась я.

Потом ещё погуляла по улицам Пешта, полюбовалась готическим зданием венгерского парламента, успокоилась, увидела свою группу, возвращающуюся на корабль, присоединилась к ним.

— Ну что, не хватило денег на покупку? — усмехнулась Лилия.

— Просто у меня уже такое есть, — ответила я, как всегда, улыбаясь.

Ничего не могла с собой поделать, но перепалка с Абрамовной меня веселила. Я действительно сшила себе одно платье из моей коллекции. А как вы думали — быть у колодца и не напиться! И оно как раз было со мной.

Вечером на палубе состоялся фуршет по поводу возвращения нашего теплохода обратно в Белград. Именно оттуда и началось наше путешествие. Я вошла в бар в шикарном кроваво-красном платье, мужчины пожирали меня глазами, дядя Витя икнул, охреневая от такого неприкрытого внимания мужского пола ко мне. Видимо, считал себя обязанным присматривать за дочкой друга. Лилия округлила глаза, а я прошла мимо неё и уселась на один из барных стульев около стойки с напитками. Бармен налил мне безалкогольный коктейль и подмигнул:

— За счёт заведения.

— Оно даже ещё красивее, чем у той венгерки, которую утром видели, — сдалась Абрамовна. — Где ты его купила?

— Сама сшила, — призналась я.

— Ты портниха, что ли? — удивилась Лилия.

— Я дизайнер одежды, и в том бутике, в который я ходила, продаётся моя коллекция платьев.

— А почему ты молчала, когда я сказала, что ты тратишь родительские деньги?

— А вы и не спрашивали, просто утверждали, — возразила я.

— Но я не знала, — оправдывалась она.

— Вы и не пытались узнать, — подвела я черту.

На следующий день её надменность куда-то исчезла, она поинтересовалась, сколько мне лет. Я созналась, что мне двадцать два.

Тётка снова удивилась, что я такая молодая и успешная, спросила, кем мне приходится капитан корабля. Я сказала, что это папин друг. Абрамовна достала из своего бездонного ридикюльчика фото своих сыночков, одному было тридцать два, а второму двадцать восемь.

— Посмотри, мальчики, просто копия я, такие хорошенькие, — хвасталась она.

«Ладно, если только внешне такие же пучеглазенькие, а если ещё и характером в мать?» — подумала я.

Потом она предложила познакомить меня со своим старшим сыном, так как, по её мнению, мальчик уже созрел для семейной жизни, он работал юристом и имел свою квартиру, которая ему досталась от тёти Цили в наследство.

Меня бросило от этой идеи в дрожь. К тому же, он на десять лет меня старше. В то время тридцатилетние мужчины мне казались дремучими старцами.

Но вслух сказала, что у меня уже есть друг. Она немного попеняла, но быстро успокоилась, сказав:

— Ну ты всё равно не наших будешь.

— Это точно, — согласилась я, и мы пошли в ресторан обедать.