Все рёххи делятся на две категории: мелкие и характерные. Мелких рёххов абсолютное большинство. Характерных рёххов всего два десятка. Это — мощные духи, имеющие особые способности.

Подземный тоннель вывел нас с артефактором в районе Падающих садов — богатом квартале Пика Грез, чьи жители подсобрали деньжат и насадили вдоль дорог растения, которые — ух ты, ух ты! — не являются кедрами или можжевельником.

Мы шли мимо роскошных частных коттеджей. Дома были построены из камней и частично облицованы черной древесиной. В среднем в каждом из них было по четыре этажа — и каждый из этажей обязательно окружал деревянный выступающий балкончик. Крыши у нас в Пике Грёз обычно острые, прямоугольные, их углы выдаются далеко вперед и слегка загибаются вверх. С них свисают цепи, на которые крепятся магические фонари: темно-красные и темно-синие сферы, опутанные цепочками. Когда город погружается во мрак, кажется, будто это много-много хищных глаз смотрит на тебя отовсюду.

Но сейчас был день.

Яркий солнечный свет ослеплял после темных подземных ходов, и мы с Тилвасом шли, отчаянно щурясь. Хотя вскоре оказалось, что артефактор щурился скорее из хитрости.

— Этот Бакоа… — протянул он. — Ты давно в него влюблена?

— С чего ты взял, что я влюблена в него? — мгновенно вскинулась я.

— От тебя несёт влюбленными парами за километр, когда ты рядом с ним.

— Ты под чем-то, что ли? Какими парами?

— Точно влюблена, — подытожил Тилвас.

И чуть погодя добавил:

— Это не очень хорошая идея — влюбляться в такого, как он.

— Так, знаешь, нам надо заехать в аптеку. Куплю там порошок от склероза, а то я что-то не помню, чтобы я спрашивала твое мнение на этот счет, — процедила я.

— Просто господин Бакоа — опасный человек. Мне кажется, он убивает чаще, чем целуется.

Несмотря на то, что я была полностью согласна с оценкой Тилваса, сейчас меня дико раздражало, что он поднял эту тему. Точнее, пугало: он догадался о моих чувствах, прах бы его побрал, как? Неужели я настолько плохая актриса? А если да — вдруг Мокки тоже о них знает? Вдруг о них знают все?

Или не только о них?..

— Ты общался с Мокки меньше часа. С чего ты взял, у тебя о нем правильное мнение? Может, все, что ты видел — всего лишь маска, а по жизни Бакоа — гребаный одуванчик?

— Конечно, маска, — легко согласился Тилвас. — Но я клянусь тебе: под ней — совсем не цветочки.

— Еще раз: с чего такая уверенность?

— Может быть потому что я такой же, как он. Или еще опасней.

Я фыркнула.

— То есть в тебя тоже влюбляться не надо.

— А что, ты уже готова?..

— Нет, напротив. Радуюсь, что такая ошибка мне точно никогда не грозит. Я от нее застрахована. Точно-точно.

— Ты пытаешься меня задеть, что ли? Какая прелесть.

— Я пытаюсь донести до тебя, что по сравнению с Бакоа ты нежный котенок, воспитанный в теплом замке да на парном молочке, и да, у тебя в заплечном мешке ворох сомнительных тайн, но то, что ты вообще говоришь о любви и что-то там вслух анализируешь в чужих сердцах, уже разносит вас с Мокки по разным сторонам галактики.

— А. Я понял. То есть ты способна влюбиться только в отбитого психопата. Ну да, тогда я и впрямь в безопасности: томный взгляд Джеремии Барк на мне не остановится.

— Смотри, кажется, я и впрямь тебя задела?

— Не-а. Зато ты великолепно обнажила свое больное место, дав мне восхитительный рычаг давления — и тему для шуточек на ближайшую неделю… напарница, — мурлыкнул он и расхохотался, отпрыгивая, когда у него под носом оказался мой кулак, увенчанный всякими полезными перстеньками.

— Неловко пошутишь про любовь при Мокки — он тебя в пюре подавит, — на всякий случай предупредила я.

— Конечно. Поэтому я буду изводить только тебя. Тайно. Скрытно. Шепотом. Раз за разом.

Я не удержалась и на сей раз пнула Тилваса в бок.

Он улыбнулся. Я заметила, что, несмотря на всю ту ересь, что он безостановочно несёт, у него добрая улыбка. Точнее, искренняя: вместе с ней приподнимаются брови, чуть щурятся лазоревые глаза и все лицо как будто преображается.

А вот взгляд остается цепким.

Непроницаемым.

Впереди замаячила конюшня. Талвани хотел свернуть к ней, но я покачала головой и упрямо потащила его дальше. В ответ на ехидное предположение о том, не хочу ли я опуститься до того, чтобы даже коней своровать, я лишь презрительно фыркнула.

Нет, воровать коней я не собиралась.

Но для поездки в Опаловый лес, который расположен за цепью болот и гор, гораздо лучше подойдут не лошади, а гаррары — ездовые рептилоиды, бегающие на двух задних ногах, очень усердные и выносливые. Гаррары — это наша шэрхенмисткая диковинка, на материке таких нет. Немногие соглашаются кататься на гаррарах, потому что они слишком специфичны, но в наших условиях, думаю, это лучший выбор.

Так что мы с Талвани отправились на постоялый двор, на чьей табличке был нарисован гаррар с уздой, зажатой в мощной челюсти. Тилвас незаметно поморщился моему решению о рептилоидах, но ничего не сказал.

Вскоре мы присмотрели двух достаточно симпатичных красных гараров. Ну, насколько гаррары вообще могут быть симпатичными с учетом того, какие у них огромные головы, зубастые пасти и короткие передние лапки. Зато задние — мощные и быстрые, способные на такие прыжки, каким позавидуют лучшие скакуны.

Оседлав ящеров, мы помчались напрямик к восточному выезду из города — Рассветному тракту. По дороге мы пересекали центральную часть Пика Грёз — мне бы не хотелось светиться, но, с другой стороны, так мы выигрывали время. Плюс у гараров так удобно расположены шипы на шее, что за ними не видно груди всадников — и, значит, медальона Талвани.

Самое примечательное здание в городе — это круглый дворец Сената. Вокруг него стоят огромные особняки старой и новой знати, шесть храмов по числу богов-хранителей, дом градоправителя.

Пока мы ехали, Тилвас с интересом крутил головой, всматриваясь в гербы, украшавшие фасады всех крупных домов.

Я тоже засмотрелась на них.

Гербов было великое множество. Они все изображали животных, рыб и птиц — тех самых духов природы, рёххов, о которых я рассказывала вам раньше, и которые являются нашим «местечковым» культом. Дворяне в Пике Грез украшают их изображениями свои особняки и этим самым просто пародируют стены храмов, на которых рисуют самих богов-хранителей.

Они бы и хранителей нарисовали, конечно, но это уже богохульство. А совсем без узора скучно. Вот знать и выбирает нечто среднее: вроде как покровителей, но не особенно крупных…

Мы видели дома с изображением медведя урсу, рыбки пракашши, змеи сайнаджо, уже знакомого вам сурка и многих других. На островах Шэрхенмисты очень много разных природных зон — у нас есть болота, горы, холмы, низины, заливные луга, разные рощи, несколько вулканов, пустоши, даже вечно заснеженный лес имеется…

У каждой зоны свой покровитель. Всего у нас то ли семь, то ли восемь десятков разных рёххов. Среди духов есть мелкие — нейтральные и безобидные, а есть так называемые характерные — те, кого часто можно встретить в легендах и песнях, и которые за столетия обросли яркими личностями, далеко не всегда положительными.

У некоторых характерных рёххов есть свои мелкие друзья и недруги. При этом островные рёххи чаще склонны к одиночеству или, максимум, «дружбе на двоих», а вот морские рёххи очень трепетно относятся к союзам. В легендах подводные рёххи всегда выступают заодно. Разозлишь одного — огребешь от всех и сразу.

— А у нас в Пике Волн не принято так украшать дома, — отметил Талвани, задумчиво глядя на особняк, над дверью которого был изображен белый лис пэйярту.

Этот лис — хитрая тварюга. Один из самых мощных характерных рёххов — хаотично-нейтральный, непостижимо-самодурный, герой многочисленных сказок. Пэйярту покровительствует высокогорным кедровым рощам. Одинок, упрям, самодоволен.

В ответ на замечание Тилваса об украшении домов я хотела по привычке ляпнуть что-то из серии: «Еще одно доказательство, что мы лучше», но Талвани безмятежно продолжил, не дав мне вставить реплику:

— Кстати, я был не до конца честен с тобой и Мокки.

Т-а-а-а-ак.

Приехали: проблемки, раунд третий. Или пятый. Или какой там уже — я со счета сбилась.

Я резко дернула за поводья своего гаррара, и ящер мгновенно остановился, застыв, будто камень.

— Та-а-а-ак? — повторила я, на сей раз вслух, для Талвани.

Тилвас тоже остановился и, увидев эпичный уровень моей угрюмости, рассмеялся.

— Ничего криминального, — сказал он. — Просто по поводу замка Льовезов — я захотел присоединиться к вам не потому, что, скажем, боялся остаться здесь один до вашего возвращения, а потому что мне самому туда надо, — он цокнул языком. — Собственно, посещение замка было одной из целей моей поездки в Пик Грёз. Так что мне до пепла повезло с тем, что ассасины погнали вас туда же.

— Но зачем тебе в замок? — опешила я.

— Ты не поверишь… — Талвани искренне наслаждался ситуацией. — Но я тоже хочу его ограбить.

* * *

Я поняла, что такой разговор не стоит начинать в центре города.

И вообще лучше вести его в присутствии Мокки — чтобы дважды не тратить свои душевные силы на удивления, ругань или что там вызовет признание аристократа. А так: сейчас я спокойно подожду вечера, а там Бакоа живенько среагирует за меня.

Это рационально, не правда ли?

Так что я непререкаемо захлопнула распахнувшуюся варежку Талвани и только сказала:

— Давай-ка уедем из столицы поскорее. А там уже поболтаем.

Мне и впрямь хотелось быстрее покинуть город. Ведь ассасинка Раэль сказала, что Алое братство проследит за тем, чтобы нас не искали именно в Опаловом лесу — а дома опасность оставалась на прежнем уровне. Особенно с учетом того, что аристократу явно надоедало держать руку на медальоне, и он то и дело опускал ее, выставляя своего дурацкого ворона на всеобщее обозрение.

Мы отправились в путь.

Вскоре мы уже мчались по широкой светлой дороге прочь от Пика Грёз. Езда на гаррарах утомляет гораздо сильнее, чем на лошадях, поэтому на скаку мы почти не общались. За пару часов до заката мы достигли таверны Ричарда, где собирались встретиться с Мокки, а потом переночевать.

В ожидании Бакоа мы с Тилвасом разошлись по своим комнатам.

Когда ты вор или авантюрист по профессии, ты очень ценишь комфорт, потому что знаешь, что в любой момент он может смениться жесткими нарами. Так что я предпочла потратить свободное время на заботу о своем теле.

Я постирала одежду, потом, воспользовавшись одноразовым гостиничным наборчиком для шитья, слегка улучшила ее под себя — ведь это, напоминаю, были бедняцкие шмотки из горного сарая. Потом я сама долго распаривалась в большой деревянной ванной на волчьих ножках, смывая с себя грязь и пот. Когда я вылезла, вся комната была затянута густым молочным паром. Я ладонью протерла зеркало и, открыв рот, старательно подкрасила губы помадой, стащенной в обеденном зале у какой-то девицы.

Теперь надо было одеться, конечно же.

Но вдруг за окном ливанул дождь. Такой шумный, сильный — настоящий весенний ливень, да еще и с грозой. Раскаты грома пришли внезапно, будто выплыли откуда-то из-за горизонта и разом обрушились на весь лес и таверну.

Я застыла перед зеркалом с помадой наперевес.

Нет. Я не боюсь грозы. Или почти не боюсь — мозгом. Или сердцем. Или где там живет страх.

Но от грозы у меня начинают мгновенно и страшно болеть старые раны…

Я выругалась, отвернулась от зеркала и через плечо долгим взглядом окинула свои лопатки и поясницу.

Да уж…

Спина у меня, конечно, отстой.

Мою кожу от плечей и вниз покрывают золотые узоры татуировки: странные, кривые вязи, в один момент обрывающиеся, незаконченные.

Вообще, я не люблю татуировки. Терпеть не могу. В Шэрхенмисте наколками клеймят людей двух типов: пойманных преступников и госслужащих. По мне так и то, и то — не очень завидная судьба. Но то, что прячется под моей татуировкой — еще хуже, чем золотая краска…

Шрамы. Много выпуклых страшных шрамов в виде непонятных символов, которые не удалось свести ни одному из подпольных лекарей — поэтому я «забила» их контуры поверху татуировкой. Что не мешает шрамам болеть во время грозы, горячеть и саднить, как свежая рана.

Тот самый шифр, который я так хочу — и боюсь — разгадать.

Я открыла кран с ледяной водой и, сцепив зубы, начала прижимать мокрые холодные ладони к коже, стараясь остудить ее. Вскоре стало полегче.

В комнату постучались. Я завернулась в полотенце и пошлепала открывать.

— Твоя агрессивная любовь прискакала: ждет внизу и бьет копытом, — отрапортовал Талвани, оказавшийся на пороге.

Аристократ тоже явно прихорошился и приоделся. Мокрые после душа каштановые волосы слегка завивались. Он окинул меня в полотенце заинтригованным взглядом, а потом — то ли вспомнив о приличиях, то ли заскучав, — перевел глаза куда-то мне за спину. На мгновение в его лице скользнуло удивление, но он тотчас тщательно его потушил.

Что там? Увидел весь арсенал моих магических свитков, разбросанных по столу, и в кои-то веки впечатлился?

— Сейчас спущусь, — кивнула я артефактору и захлопнула дверь.

Но обернувшись, я поняла, что Талвани смотрел не на свитки, а на зеркало в дальнем конце комнаты. И в зеркале этом минуту назад отражалась моя татуированная спина.

Хм.