Утро приходит даже за самой темной ночью,

Забытые корабли возвращаются, в парусах качая ветра.

Полночный сад был затоплен водой.

Ее тонкая лаково-черная пленка покрывала и камни, и мхи, и осколки разбитых стекол. Покрывала мыски моих туфель, перебирала разметанные волосы мертвого Лорча, мертвого Мокки, играла струйками крови, как красками, тут и там. Вода, журча, затапливала сад все выше и выше.

А над ней — в воздухе передо мной — висел легион морских рёххов.

Безмолвные и траурные, светящиеся бледно-голубым, они парили над черным зеркалом, вперив в меня десятки обвиняющих взглядов. Мне казалось, я попала в пространство чужой дремы. Сад был похож на лунатика, заблудившего в океанских кошмарах.

Вскинув подбородок, я хрипло рассмеялась и утерла тыльной стороной ладони окровавленный рот.

— Что вам, падальщики? — ощерилась я, властно оглядывая ряды духов. Каждый из них — укор.

На переднем плане, во главе легиона, парил белый величественный альбатрос.

Эндольф.

— Горфус, — прогремел он, обращаясь ко мне. Так могло бы говорить само время. — Ты нарушил Негласный Закон.

И не успела я открыть рот, чтобы плюнуть в него, оскорбить, объяснить, что Закон нынче — я, пошли прочь из моих владений, твари, как альбатрос ударил меня своим крылом.

Меня будто наполнил очищающий свет. Я задохнулась и вскрикнула, упала назад, на руки Тилваса Талвани, а на том месте, где я стояла, теперь находился призрачный волк — очень черный по сравнению с голубовато-белыми морскими духами.

Горфус низко, рокочуще зарычал и, припав на передние лапы, злобно оглядывал ряды рёххов перед собой.

— Ты жива? — едва слышно пробормотал Тилвас, удержавший меня от падения.

Я ошеломленно обернулась к нему. Увидев, что мои глаза — снова мои, артефактор рвано выдохнул, а потом крепко обнял меня. Это было одно из тех объятий, в которых хочется остаться навсегда — но получается лишь на долю секунды. В ужасе я смотрела на то, как истерзана мной его шея. Меня трясло от осознания, что…

— Я — да… Я жива… Но… — заторможенно, в ужасе, проговорила я.

Все еще бледный, Тилвас обхватил меня, пригнулся и вместе со мной поднырнул под парящий легион — мы бежали к фонтану, где лежало тело Мокки Бакоа.

Вокруг нас нарастал гнев рёххов. Он ширился, подобно морскому ветру, проносился по саду, превращая листву в паруса, отскакивая от разбитых стен замка, затапливая все древней, как сам океан, яростью. Духи дрожали и выгибались, их рты искажались, призрачные контуры мигали во вспышках молний, пронзающих небо. Морские шептали имя горфуса, повторяя его, как заклинание, и смыкая ряды вокруг волка.

Их призрачные сущности уже заполонили весь сад, и сообразно тому, как поднималась вода, призванная нами, реххи становились все крупнее. Альбатрос энгольф вырос столь огромным, что возвышался над фонтаном, и его призрачные крылья закрывали небо.

Я слышала, как рёххи вразнобой стонут:

— Ты предал нас, предал нашего друга, предал… — шепот волн, постепенно превращающийся в рев стихии.

Грохнула молния. Пролился дождь, наделяя их новой силой.

— Как ты мог?.. Как ты смел?..

— Это. Не ваше. Дело, — раздельно и четко произнес горфус. — Никогда прежде одни рёххи не вмешивались в жизнь других. Уходите прочь в свое море! Это касается только нас с пэйярту. Не вас!

— Но ты сам… Сам ты вмешался в нашу жизнь, ты мучал нашего корролэ…

— Я не виноват, что он согласился на сделку с Орденом и объединился с человеком.

— Это был его выбор, его… — шептали морские. — А вот ты принял решение за него. Нарушил его свободу. Принес ему муки. Свел с ума, и теперь красные подводные цветы вянут, погибая, и тьма наполняет наше царство.

— У вас там и так тьма, — прорычал горфус, хищно обнажая зубы.

Он осознал, что договориться не получится. Все вокруг уже было заполнено духами. Замок плыл в ночи, как разбитый корабль, но горфус все же попробовал вырваться.

Вскинув морду к небу, протяжно взвыв, он призвал армию теней, хлынувшую на рёххов в попытке загрызть их, воспользовавшись эффектом неожиданности. Но морские уже давно были, будто натянутые тетивы, и теперь сорвались в атаку — кишмя кишащее светящееся марево силы и мести.

Я не смотрела на бой. Я плакала над телом Мокки, брошенным, словно сломанная кукла, у фонтана.

Убит.

Убит.

Убит.

— набатом звучало в моей голове.

Мои пальцы тряслись. Распахнутые глаза вора давно остекленели, рот был открыт в безмолвном крике. Растерзанная грудь похолодела. Вода, затоплявшая сад, обступала Мокки, от ран во все стороны тянулись красные ручейки.

Я взвыла. Я вцепилась в застывшее тело Бакоа, я уткнулась лбом в его раненую грудь, я молилась всем и всему, что я знаю, я хотела заключить сделку — любую сделку, с духами, с богами, с природой, с самыми темными силами, что ни есть — лишь бы они вернули его. Рыдая, я билась в истерике, а надо мной темными вихрями, яркими вспышками шла битва морских рёххов и горфуса.

— Джерри. Джерри, хватит, — с болью попросил Талвани, касаясь моего плеча.

Я с рычанием скинула его руку и развернулась.

— Сделай что-нибудь, Тилвас! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ! Что угодно! Ты должен вернуть его, слышишь?!

— Я не могу.

— Убеди кого-нибудь из них! — я вскинула руку вверх.

Полчище рёххов над нами скрывало небо.

— Пусть вселятся в него! Пусть оживят! Мне плевать какой ценой, верни его, Тилвас!

— Джерри, он уже мертв.

Талвани тоже плакал. Он обессиленно сгорбился, положив руку на плечо Бакоа. Его лицо было серьезным и скорбным, возможно — жестоким, но крупные слезы скатывались одна за другой по его щекам, и увидев это — плач Тилваса — я поняла, что все

действительно

кончено.

Смерть нельзя отменить.

— Я думала, — захлебываясь рыданиями, всхлипнула я. — Я думала, мы все наконец-то будем счастливы, понимаешь? Что страдания обязательно окупятся. Я… Боги-хранители, Тилвас, я была уверена, что, несмотря ни на что, мы все же достойны счастья. Все вместе и каждый сам по себе. Что Мокки, признав себя, будет дышать полной грудью. Что я смогу снова думать о чем-либо, кроме выживания. Что ты наконец обретешь свободу и найдешь, что ищещь. Что мы втроем… Я не знаю. Я правда верила, что пеплова сказка должна быть со счастливым концом, но…

Я не смогла договорить. Слова потерялись.

— Я тоже так думал, — тихо, надтреснуто сказал Талвани и протянул руку, чтобы закрыть глаза и рот мертвецу. — Я не мог не верить.

Убит.

Убит.

Убит.

Вдруг ладонь артефактора замерла. Поколебавшись, Тилвас судорожно вдохнул и стал шире раскрывать челюсть погибшего Бакоа.

— Что ты делаешь? — возмутилась я.

— Пирсинг, — очень медленно протянул Талвани. — У Мокки проколот язык. А у него — нет.

— Но…

Металлического шарика на языке действительно не было.

Мы с Тилвасом замерли, напряженно глядя друг на друга. Мое сердце билось так рвано, так криво, что, казалось, сейчас разорвется на куски. Надежда замерла на пороге души, не уверенная, что ей можно входить.

— Я не понимаю, — выдавила я.

Тилвас долго молчал, не отвечая. Потом он положил ладонь на лоб Бакоа и шелестяще шепнул:

— Ostende te.

Его пальцы замерцали мягким оранжевым светом, и чары стали развеиваться.

По мертвому телу прошла слабая рябь, как вздох, как последнее дуновение летнего ветра перед началом осени. Золотистая дымка окутала Мокки, и под ней медленно перетекли черты лица. Неохотно сменился рост и одежда, волосы, кожа, обувь. Одно оставалось прежним — смерть, сковавшая тело. И решимость в мертвых глазах.

Вместо Мокки перед нами лежала Галаса Дарети.

Боги-хранители…

При виде погибшей целительницы меня пронзила глубокая печаль, но по сравнению с прежним горем, выворачивающим суставы, она казалась почти облегчением. Я судорожно вздохнула.

Вот почему она так смотрела на меня в последние дни. «Будущее в моих видениях необратимо». Она видела, что горфус метнет в меня колдовской кинжал, и что Мокки шагнет под него, пожертвовав собой. И тогда она исправила… что могла.

Наверное, она не сразу решилась. Наверное, ей было очень нелегко сделать этот выбор.

Я вспомнила, как в Убежище Галаса и Мокки играли в покер, и в какой-то момент, какую бы карту ни вытягивала себе целительница, они все были тузами.

— Что за шутки, вор? — добродушно рассмеялась она тогда.

— Поддаюсь тебе как могу, — проворчал Бакоа. — Иначе ты меня никогда не обыграешь. А так — подменил пару карт, и все вроде как счастливы. Кое-кто бездарный победил первый раз в жизни, а я хоть пальцы размял.

— Но когда ты успел подменить их?..

— Я подготовил все, как только твердо решил, что в этой партии из нас двоих должна победить ты, — зевнул вор. — А подменил перед раздачей, конечно же.

Тилвас, до белизны сжав пальцы, саданул кулаком по борту фонтана.

— Галаса! — с непонятной интонацией воскликнул он.

Для него эта потеря была не легче предыдущей. Наставница. Подруга. Лекарь. В отличие от меня, он знал ее долгие годы, рос под ее крылом, вместе с ней охотился на темных сущностей в университете имени Рэндома, и сейчас лицо Тилваса полнилось скорбью.

Пробормотав что-то на языке рёххов, Талвани опустился и с почтением коснулся губами лба мертвой целительницы.

Высоко над нами рёххи и горфус как будто слились в единое грозовое торнадо. Вихрь непрощения, марево мести, ворочащееся над замком, как древний гигант. Башни замка вокруг дрожали и стонали.

— …Так. И где же тогда Бакоа? — хрипло спросил Тилвас, поднимаясь и поднимая Галасу на руки.

— Это очень хороший вопрос, — отозвалась я.

И в этот самый момент битва морских рёххов и горфуса наконец закончилась.

Небо будто взорвалась яркой вспышкой. Мощная энергетическая волна пронеслась во все стороны, срывая свежие листья с деревьев. Она обрушила постамент, выбила оставшиеся окна замка, осушила мои слезы и заставила воду в саду бурлить, превращаясь в пар. Все тряслось, по земле побежали трещины, в которых булькали огромные соленые пузыри. Только заклинание, выкрикнутое артефактором, укрыло нас с ним и Галасой от смерча осколков.

Волна энергии оглушила и придавила, а потом растворилась в ночи. Теперь слышался только плач проливного дождя и журчание разбитого фонтана. Сад продолжал заполняться водой, еще стремительнее, чем прежде, ведь теперь под напором стихии сдавались даже нижние этажи замка, отдавая все больше власти океанским фонтанам.

— Джерри! Яйцо у тебя на груди!

Артефакт-подвеска яростно бился, оголтело качался туда-сюда, чуть ли не обрывая цепочку.

Так.

По идее, второй такой артефакт должен был быть у Галасы Дарети, чтобы она знала, когда открывать вентили в подземелье, в то время как Мокки оттуда же выводил к нам пленного морского рёхха. Но Галаса сейчас была здесь, без амулета. Значит, именно там, в подземелье, травница подменила Мокки — сначала в том, чтобы привести рёхха, и потом и внешностью. Уж не знаю, как она объяснила потребность в обмене ролями («у меня клаустрофобия?» «я не смогу развинтить вентиль?» «просто помоги мне, Бакоа, ведь ты хороший человек, и только мне позволяешь видеть это?»), но, вполне вероятно, что она тайно заперла вора внизу, чтобы он не вздумал побежать наверх после освобождения воды.

Чтобы он не помешал ее жертве.

И Мокки спокойно ждал знака от меня — «пускаем фонтаны» — а потом попробовал выбраться, но обнаружил, что дверь заперта, а его отмычки кто-то стащил. Он стал биться наружу, злиться, ладно, хорошо, я подожду, пока вы спуститесь, победители гурховы, и тогда мы разберемся, как, блин, нахрен так вышло, а, Дарети? но теперь… Теперь он уже всерьез бил тревогу, потому что подземелье стремительно затапливало океанской водой.

Переглянувшись, мы с Тилвасом рванули через затопленный сад в опустевший замок...

* * *

Немые каменные коридоры. Со всех сторон льется вода, черная в темноте. Мигающие разбитые маг-сферы под потолком, иногда взрывающиеся, плюющиеся искрами. Осколки бокалов, брошенных гостями. Лепестки белых лилий, устилающие толстые и промокшие ковры.

Весь замок тихо гудел, как призрачный колокол далекого Асулена. Все сбежали еще при первых признаках боя с горфусом, сейчас здесь были лишь мы и журчащая со всех сторон вода.

— Жди здесь! — крикнул Тилвас, опуская тело Галасы на сундук на лестничном пролете.

Мы уже пробежали большую часть пути, ведущего в подземелье с вентилями, и увидели, что ниже всё затопило. Амулет-яйцо, бесновавшийся раньше у меня на груди, теперь висел молча. Плохой знак.

— Нет уж! — воспротивилась я, набирая воздух в легкие и первой ныряя вниз, в соленую воду.

Темнота. Тишина. Прохлада. Мое шелковое платье обвивает ноги и похоже на чешую. Никаких ориентиров в мутной воде, лишь тут и там медленно покачиваются старинные инкрустированные кубки, да серебряные нити в гобеленах на стенах поблескивают, будто спины загадочных рыб.

Рядом со мной взметнулись пузырьки — Тилвас тоже нырнул, и, мощно загребая руками, устремился вперед и вниз вдоль затопленной шахты. Я плыла за ним, отталкиваясь от каменных поручней лестницы, чтобы было быстрее.

«А ведь это почти Рамбла», — мелькнула мысль. — «Вот только у Бакоа с собой нет придонной маски…»

Мы проплыли мимо тюремного отсека с распахнутыми и пустыми клетками для бывших пленников горфуса. Краем глаза я видела, как деревянные табуреты всплывали в камерах, долбясь о решетчатые потолки. Пыточные орудия слабо колыхались, как злые кожаные водоросли.

Наконец показалась нужная нам дверь, запертая снаружи — вход в вентильную. Мы с Талвани, подплыв, стали дергать разбухший засов. Он поддавался с трудом даже при всей мощи пэйярту. Мы были под водой уже долго, я чувствовала, как перед глазами у меня пляшут разноцветные точки, предвестники обморока. Мои легкие горели, барабанные перепонки почти разрывались, очень хотелось вдохнуть, позволить воде затопить себя...

Но проиграть теперь? Невозможно.

Тилвас рванул засов еще раз — и тот покинул железную скобу. Мы потянули дверь на себя, и с той стороны ее тоже толкали. Было темно. Вода притупляла ощущения. Я уже ни праха не могла разобрать, когда мне навстречу из черного зева подземелья рванул кто-то мелкий и верткий, цепко сграбастал за шиворот Тилваса и меня, и, работая ногами как ластами, все выше и выше, потащил нас наверх по шахте…

Не успели мы вынырнуть, как Мокки с покрасневшими глазами и синими губами истинного утопленника взревел.

— Какого пепла это было, Галаса?! — орал он, поднимаясь по последним ступенькам уже пешком. — С какой радости ты заперла меня во время главного веселья?! Спасибо, что зелье подводного дыхания подсунула, но вообще — КАКОГО, МАТЬ ТВОЮ, ГУРХА…

Он споткнулся на полуслове, разглядев мертвую целительницу.

Вор резко обернулся к нам. Круглые глаза Бакоа стали совсем огромными, в них поочередно вспыхнули неверие, гнев, попытки придумать план, боль и наконец — понимание. Он увидел, как мы смотрим на него — как на восставшего из мертвых. Как стучат мои зубы, какие синяки на шее оставил горфус. В каком ужасном состоянии Тилвас, чьих сил после боя уже не хватало на регенерацию.

Мокки прикрыл глаза, устало опустил плечи. Растерянно провел рукой по своему локтю и лицу, будто припоминая что-то.

— А в остальном… — сипло спросил он. — В остальном у нас всё хорошо?

— Будет, — после паузы твердо сказала я.

* * *

Выбравшись из молчаливого замка, мы тайком крались по побережью. Гости, слуги, стражи — все уже были у главной пристани, растерянные и возбужденные, укутанные в пледы, не понимающие, что случилось, где сенатор, ждущие помощи с большой земли.

— Нам однозначно надо покинуть остров до того, как прибудет стража и следователи, — сказал Мокки.

— Мы справимся с такой непогодой?

— Мы с чем угодно справимся, — отозвался Тилвас.

Море страшно бушевало. Шторм, разбуженный битвой рёххов, заставил волны яростно нападать на остров, высокими гребнями прокатываться по всему океану. Хлестал косой дождь.

Мы украли лодку и, погрузившись, зажегши один фонарь, отправились в беспросветную тьму в сторону Рэй-Шнарра. Не прошло и несколько минут, как в чернильном воздухе перед нами возникли призрачные очертания белого альбатроса. Ливень наискось бил прямо сквозь рёхха.

— Пэйярту, — сказал эндольф. — Мы помогли тебе с горфусом. Какое-то время его не будет в мире.

— Благодарю вас за это, — отозвался Тилвас.

— Спасибо и тебе за то, что нашел нашего короллэ и остановил насилие. Однако я полагаю, что ты все же в долгу у меня, Белый Лис.

— Я буду рад однажды вернуть свой долг.

Они чинно поклонились друг другу: исполинская белая птица и аристократ, каким-то чудом сумевший держать равновесие в лодке, которую волны швыряли туда и сюда, пытаясь разбить в щепу.

Эндольф исчез, а нас ждал долгий, бесконечно долгий путь сквозь штормовое море. Три живые души на лиги ночи вокруг, огоньки, льнущие друг к другу, чтобы умножить тепло.

Мокки и Тилвас сидели на веслах, я вычерпывала воду, а мертвая Галаса будто спала, уложив голову на моток рыбацких сетей. То и дело каждый из нас надолго вперивал в нее невидящий взгляд. Казалось — коснись, потряси за плечо, и Галаса очнется.

— Она бы хотела, чтобы мы похоронили ее в Лайстовице, — сказала я.

— Согласен. Но нам туда нет входа: долина под защитой, и только Галаса знала, как снять ее, — покачал головой Талвани.

Бакоа вдруг криво ухмыльнулся:

— «Знала только Галаса» и «я не знал» — разные вещи, аристократиш… Тилвас.

Талвани цепко прищурился.

— Она показала руну-ключ мне, — пояснил Мокки, — утром после вашего ритуала. И тогда же, видимо, «сохранила» себе мою внешность при помощи заклинания — это был странный эпизод, но в тот момент я неверно трактовал его. Крайне… неверно, — судорожно вздохнул он.

— Ты и не должен был понять, — утешающе сказал Тилвас. — Она бы не хотела этого.

— А чего она хотела, а?! — на мгновение вскинулся Мокки, но вспышка тотчас утихла, сменившись болью.

— Чтобы ты жил, — хором сказали мы.

Бакоа опустил глаза. Потом потер запястья, вновь посмотрел на Галасу и одними губами шепнул: «Спасибо...».

Потом перевёл серьезный взгляд на меня:

— И тебе спасибо.

На Тилваса:

— И тебе. Зелье подводного дыхания уже заканчивалось, когда вы нашли меня. Ещё бы пара минут — и все.

— Да куда же мы без тебя, бестолочь, — вздохнул Тилвас.

— Как ты меня сейчас назвал?!

Талвани улыбнулся. Мокки вздохнул, но потом тоже улыбнулся. То ли робко, то ли просто ужасно криво — с непривычки. Они посмотрели на меня, третьего участника нашего тайного клуба, возникшего так быстро, но будто бы бывшего всегда, и Тилвас коснулся рукой фонаря, который я придерживала на мысу лодки. Свет стал гореть ровнее.

— А какая руна ведет в Лайстовиц? — спросила я.

Мокки изобразил на своем колене нечто, похожее на угловатую букву «Р». Мы с Тилвасом переглянулись.

«Вуньо». «Радость».

И вдруг шторм утих.

Волны опали, сменяясь полным штилем. Мягко растворилась небесная мгла, являя небо, полное звезд, своей щедростью похожее на прилавок ювелира. Луна выплыла из-за последней тучи и простерла по морю жемчужную ленту. Из темно-синих глубин поднялся планктон. Запели ночные птицы-ныряльщики.

Мы втроем замерли, ошарашенные этой внезапной красотой.

И вот очень медленно вдали сквозь морской туман проступил берег Шэрхенмисты — на нем зажигались все новые и новые огоньки. Огни домов, говорящие о надежде, о свете, что пробьется сквозь любую тьму.

Огни вдалеке, дарящие надежду тем, кто, казалось, давно уже сдался,

сошел с пути, бунтовал, смирялся, терял и терялся,

всем, кто отчего-то

снова и снова, падая, поднимался и выбирал идти вперед…