Сад, примыкающий к спальне сенатора, был пуст.

Тихо стояли в вечерних сумерках кипарисы, одинокая цикада едва слышно звенела в траве. Сад был достаточно просторный: квадратная площадка, замкнутая между высокими замковыми стенами. В центре — фонтан, журчащий в тени раскидистого бука. Сюда можно было попасть только из хозяйских покоев. Музыка и смех гостей не долетали: корпусы находились слишком далеко друг от друга.

Подхватив слишком длинный подол платья, я выбежала на площадку и остановилась у фонтана. В серебристой воде на мгновение промелькнула какая-то тень, поколебавшая мое отражение. Это хорошо.

Отчаянно метнувшись туда и сюда, я замерла, когда хруст камешков у меня за спиной сменился самоуверенным голосом:

— Ну и что ты сюда подмешала, воровка?

— Выпей — узнаешь, — с неприязнью посоветовала я, оборачиваясь.

Сенатор Лорч стоял передо мной, лениво покачивая в руках стакан с прикроватной тумбочки. Камзол глубокого агатового цвета с синей вышивкой сидел точно по фигуре. Пепельно-русые волосы лежали идеально.

На мой взгляд, было совершенно очевидно, что Цига Лорч — не человек. Не совсем человек. Как и Тилваса после недавнего ритуала, сенатора окружала некая аура гладкости, неествественного совершенства. Знаете, как художники иногда придают портретам чуть больше лоска, чем имеется в оригинале? Так и здесь. Но если Тилвас с этой аурой выглядел просто душкой, нечаянным победителем в лотерее генов, то сенатор казался ожившей скульптурой, слишком далекой от реальности. Наверное, люди думали, что он вкладывают в свою внешность очень много денег.

— Не хочешь отвечать мне, Джеремия? Очень жаль, — цокнул языком Лорч и коротко крикнул что-то на неизвестном языке.

Из спальни — из-под кровати — к нам вдруг выбрался крупный черный пес. Такой уставший и старый, что до этого совершенно не обеспокоился моим вторжением.

— Хороший мальчик. Сидеть. Хочешь пить? — поинтересовался сенатор, подходя к собаке со стаканом наперевес.

Гурх.

— Нет! Не надо! Это зелье паралича, — я импульсивно шагнула вперед.

— Умно, — осклабился Лорч.

Он небрежно потрепал пса за ухом и вновь отдал ему гортанно-рычащий приказ. Собака, еле перебирая ногами, ушла обратно в комнату.

— Пес достался мне от прежнего постояльца. Никак не найду повод одарить его смертью, — со змеиной улыбкой сообщил Лорч, смахивая с плеча невидимые пылинки. По его интонации было ясно, что под «постояльцем» он имеет ввиду изначального сенатора Цигу.

Равнодушно вылив содержимое стакана прямо на землю, Лорч прищелкнул пальцами. По всему периметру сада тотчас зажглись синие светящие руны: туманные, колеблющие на ветру, они крутились вокруг своей оси, как выставочные образцы в дорогих витринах.

— Не вздумай бежать, попортишь себе лицо, — предупредил Лорча, после чего сел на высокий бортик фонтана и похлопал рукой рядом с собой.

— Ну и почему же именно ты пришла подливать мне зелье? Где же пэйярту? Я чувствую, что здесь его нет, — приподняв верхнюю губу в оскале, поинтересовался Лорч.

Вблизи от него пахло гарью. Карие глаза, изучавшие меня, после колдовства приобрели желтый оттенок.

— Потому что меня ты не убьешь, если вдруг обнаружишь, — после паузы ответила я.

— С чего такая уверенность? — хохотнул Лорч.

— У тебя уже было слишком много шансов свернуть мне шею. Если бы ты хотел моей смерти, не было бы никакого смысла похищать меня и держать в Гребне Королей в начале месяца. Можно было сразу убить. И, кстати, привет тебе от Пэрри Шитбро. Он умер быстро и молча, но, думаю, если бы я дала ему пару секунд на раздумье, он бы обязательно вспомнил о тебе.

Лорч возбужденно шевельнулся.

— Так это ты убила его, дорогая?

— Да.

— Прекрасно. Только зря ты поторопилась. Можно было сделать это медленно. Быстрые смерти — это так… скучно. Выбор обывателей, не понимающих истинную красоту и высшую ценность переходного состояния. Как ты могла лишить себя и Пэрри такого удовольствия? — посетовал Лорч.

Холодок пробежал у меня по спине от вкрадчивого голоса сенатора. Я кашлянула.

— Ты действительно думаешь, горфус, что смерть может принести удовольствие хоть кому-то, кроме таких психопатов, как ты?

Он рассмеялся, рукой поглаживая воду в фонтане, как будто шелковую ткань.

— Ах, Джеремия… Люди, как всегда, склонны огрызаться на все, что не понимают. Вы глупы; в выстраивании своей картины мира вы сравнимы со слизняками, не ведающими, что творят. Впрочем, вас можно простить: вас пускают на эту землю слишком ненадолго для того, чтобы вы научились хотя бы немного думать. Девяносто пять процентов мыслей взрослого человека не меняются изо дня в день, ты знала? Вы не живете, вы спите, превращая свое прошлое в будущее, упуская самое главное — настоящее. А если кто-то вдруг и поймет истину — не иначе как случайно, — то у него ни за что не получится передать ее остолопам вокруг.

Лорч отечески положил ладонь мне на плечо. Я не шевелилась. Тень сенатора на земле исказилась, теряя человеческие очертания и приобретая волчьи. Легкий ветер гулял по саду, перебирая листья. Я отсчитывала удары сердца и старалась не отводить взгляд от тех желтых, хищных, беспощадных глаз, которые снились мне и следили за мной так долго.

— Так вот, истина в том, что смерть — это высший дар, Джеремия, — шепнул горфус.

Его дыхание пахло осенью.

— Она будто приподнимает над собой всю историю человека. Но, чтобы увидеть это, нужно быть бессмертным и бестелесным. Когда ты человек, наделенный плотью и временем, у тебя есть очень много игрушек. Но смерть интереснее всех их, потому что она загадочна и необратима. Однако до нее нужно… как бы это сказать? Дорасти. И тому, кто умирает. И тому, кто отнимает жизнь. Смерть — интимный обряд для двоих, священнодейство, требующее особой подготовки. Признаюсь, я сам не сразу научился подавать это блюдо правильно. Мои первые убийства можно сравнить с тем, как изголодавшийся бродяга одну за другой пожирает паровые булочки — голод движет им, не давая даже как следует прожевать. Впрочем, и такие сцены надолго врезаются в память. Я помню их — свои первые убийства — до сих пор, а ты? М-м-м. Они были такие вкусные! Патрик... Финна… И этот — кудрявый — с тонкими косточками, аппетитно хрустящими на зубах… Ты не застала, как он плакал? Кажется, его звали Кашфиэль. Он был последним из тех десятырех, я затолкал ему несколько лилий в горло, и когда взрезал его ножом, лепестки выпадали наружу… Очень красиво.

Я изо всех сил пыталась дышать ровно.

Но мое сердце застряло в груди, а в ноздрях появился тошнотворный запах цветов и благовоний. Мне чудилось, будто я вижу своих друзей. Они стояли за плечами горфуса — истерзанные, окровавленные, и их прозрачные лики были полны страдания. Я невольно дернулась, но Лорч сжал руку на моем плече, не давая шевельнуться. Его аккуратные овальные ногти заострились, впиваясь мне в кожу.

— Тщщщ… — успокаивающе шепнул он, приближая ко мне хищное лицо. — Ты же сама завела эту тему, дорогая, отчего ты теперь дрожишь? Если же ты про моих пленных рёххов, то их я не убиваю: они недостойны этого дара. Зачем? Чтобы они просто вышли обратно в мир духов? О нет, так не пойдет. Тут надо знать золотую середину пыток: чтобы им было больно, по-настоящему, обновляюще, растягивающе момент до бесконечности, но чтобы сердце не останавливалось — ни за что. Они, знаешь ли, разозлили меня в свое время. Каждый из них. Я рад, что теперь у меня наконец-то есть инструмент — тела, — чтобы помочь им понять, как они заблуждались, и искренне попросить у меня прощения.

Боги-хранители.

Горфус — действительно настоящий психопат. У таких в голове — и неважно, голова это человека или рехха, — что-то просто перекошено. Изначально вставлены не те детали. Это непоправимо, их не переделаешь, если ты столкнулся с таким — надо бежать, сразу, без оглядки, если дорога своя жизнь. Не геройствовать.

Но и остановить их кто-то должен… Сегодня «кого-то» играем мы вчетвером. Я собрала силу воли в кулак и постаралась не думать о когтистых пальцах на своем плече.

— Ты ведь понимаешь, что пытаешь не столько рёххов, сколько ни в чем не повинных людей? — жестко спросила я. — Тех, кто не имеет к тебе никакого отношения?

— Что поделать! Когда ты солнце, ты не выбираешь, кому светить, — горфус пожал плечами. — Ты ведь тоже не имела ко мне никакого отношения, Джеремия Барк, но теперь я — твой бог. Все твои желания связаны только со мной. Вот и получается, что иногда мы благодетельствуем случайно.

Я подумала, что ослышалась.

— Прости, что? — мой голос понизился до рыка. — Мой бог? Да ты ублюдок, убивший моих друзей. Все, что я хочу — это уничтожить тебя так надежно, чтобы тебя просто больше не существовало!

— Хм. Как и многие люди, ты не хочешь видеть факты, — горфус улыбнулся. — Правда состоит в том, что тебя нет без меня, Джеремия Барк. Ведь это я создал тебя. Твои мысли, страхи, надежды, все, что определяет тебя как личность — даже имя твое! — родились в ту ночь в Зайверино, когда я по воле судьбы наградил тебя своим вниманием. Чего ты боишься? Меня. Чего страстно желаешь? Свободы от меня. О ком ты думаешь каждую ночь, кого видишь во сне? Меня. Благодаря кому ты встретила вора? А пэйярту? Более того, ведь белый лис, столь близкий тебе, — всего лишь слабая пародия на меня, жалкий рёхх с обломанными клыками… Я — центр твоей вселенной. Не станет меня — и тебе незачем будет жить. Именно я подарил тебе главную драму, твой характер, судьбу и урок. Это я сделал тебя тобой: трагической, потерянной и потому такой интересной фигурой… Ты — мое лучшее творение в этом смертном мире.

Закончив, сенатор приподнял бровь и низко, тепло рассмеялся. От этого смеха что-то внутри меня сломалось. Ночное небо над нами безнадежно набухло тучами, они тихо рокотали, воздух наполнился духотой, предшествующей грозе. Моя голова шла кругом. Я попробовала отодвинуться. Лорч не дал.

Страшнее всего было то, что я понимала, о чем он говорит.

В Джинглберри я сама думала об этом. Что горфус — как порог, за который я не могу заглянуть. Все эти годы я не мечтала ни о чем, кроме как об избавлении от врага. Я проживала сумрачный черновик своей жизни, отказываясь подумать о чистовике, потому что видела тень, стоящую у меня за плечами.

Возможно, когда все будет кончено, со мной случится то же, что бывает с преступниками, вышедшими из тюрьмы после долгого срока — они изо всех сил стремятся обратно: для них нет жизни без беды. Нет жизни без состояния жертвы, без страдний, без страха. Они разучились быть свободными.

Как и я.

— Я вижу, что ты понимаешь, дорогая, — прошептал сенатор. Его желтые глаза светились от удовольствия. — Вся эта бархатная темнота, горькие ундиньи глаза с поволокой, невысказанная притягательность сломанного существа, страсть к древним книгам в попытках разгадать шифр, оставленный мной на твоей спине, — все, что составляет прелесть твоей личности, подарено мной. Благодаря мне твое второе имя — Трагедия, Джерри. Я нарекаю так.

И вдруг меня прошибло странным осознанием… Да, в словах горфуса о моей личности была правда, но это была не вся правда.

Другая ее часть заключалась в том, что я и раньше была такой. Я распахнула сердце трагедиям давным-давно, еще до Зайверино. Меня изначально привлекал такой путь — терново-колючий, полный иллюзий, дурмана, отчаянной энтропии, пыльных книг и сладостного падения.

Для нормальных людей страдание — это лишь указатель на ту сферу жизни, которую им надо изменить. Просто знак неполадки, помогающий на пути к счастью. Но я видела в страданиях достоинство, и это было и до Зайверино. Именно из-за этой тяги к драме я поступила в университет Селесты.

Ты говоришь: бархатная темнота, горфус? Да, безусловно. А чего еще ждать от человека, выросшего на древних поэмах и песнях, в которых герой всегда обречен, а катарсис достигается потерей, разрядкой через рыдание? Я изначально была такой — мрачной, влюбленной в запах пыли и дыма, слишком долгое время проводившей в компании мертвых языков и мертвых поэтов.

Да, сейчас эта бархатная темнота составляет сто процентов моей личности. Но из них только часть родилась из-за горфуса, а остальные со мной давно.

Это не ты меня создал, ублюдок. Это я создала себя в том жанре, который мне близок, а тебе разрешила сыграть роль в моей пьесе.

Избавившись от врага, я потеряю лишь часть моей самости, а не всё. Я отстрою ее заново, еще лучше.

И да.

На сей раз я выберу не темноту.

Наш с тобой разрыв будет не таким болезненным, как ты надеешься. Ты веришь, что я боюсь его? У меня плохие новости. Я его предвкушаю.

Я — не мертвая земля, которой ты покровительствуешь, горфус. Я — земля, готовая зацвести.

Мне хотелось рассмеяться в лицо врагу, но нельзя было — согласно сценарию.

Я опустила голову, позволив сенатору упиваться ощущением полной психологической победы. Скосив глаза на воду в фонтане, я видела едва заметное движение в глубине.

Гость слушает.

Все это время у нас с сенатором Лорчем был невидимый зритель. Морской рёхх по имени ономоррэ — морской конек, чья особая способность заключалась в том, что его не могут почувствовать другие духи природы, если он этого не хочет. Идеальный шпион и… судья, в нашем случае.

Морские реххи не могут находиться на суше. Они могут появляться только над водой или в воде. Ономоррэ заранее приплыл в этот фонтан — его питают воды океана — чтобы посмотреть на спектакль, обещанный нами с Тилвасом, и решить по итогам: будут вмешиваться духи природы или нет.

Если будут, нам придется дать сюда много, много воды, чтобы армия морских смогла совладать с горфусом: расщепить его так, чтобы он, бессмертный, долгие десятилетия собирал обратно свою бесплотную форму.

Но пока что судья ономоррэ продолжал наблюдать: не все условия выполнены.

— Теперь ты понимаешь, что я — твой создатель, Джеремия? — горфус положил руку мне на щеку. — Я далеко не сразу понял, как важна наша связь. Я злился, что не успел вселиться в тебя, и долгие годы искал другие способы попасть в человека. Став Лорчем, я рассеянно приглядывал за тобой и рассчитывал, что займусь тобой позже. Потом, когда мои подручные выяснили, что в Тилвасе спрятан расщепленный пэйярту, я понял, что тебе будет проще, чем остальным, убить его — просто сорвать амулет, чья защита не действует на тебя, ведь ты благословлена моими касаниями. Но когда вы с пэяйрту начали сбегать и скрываться… Когда я наблюдал за тобой все пристальнее и дольше… Я понял, как ты дорога мне. Как я горжусь тобой.

Я покачала головой.

— Ты болен, горфус. Ты не можешь адекватно оценивать реальность.

— Адекватно — это как? — он сощурился. — Как все? Согласно общепринятой морали? А кто тебе сказал, что она правдива? Откуда мы вообще знаем то, что знаем, Джеремия Барк? Кто нам это сказал? А кто сказал это тем, кто сказал нам? Вдруг вся нравственность построена на клубке заблуждений?

— У тебя просто нет сердца. Иначе бы ты знал правду. Ее не обязательно спрашивать у кого-то, достаточно заглянуть в себя. В глубине у нас всегда есть знание о том, что правильно или нет.

— И у тебя тоже?

— И у меня.

Он облизнулся и, подавшись вперед, погладил меня по щеке.

— Я с удовольствием однажды проверю это, Джеремия. Когда сменю свое тело на свое.

Помогите.

— Этого не будет, — твердо сообщила я. — Я не даю тебе разрешение, я категорически против того, чтобы ты вселялся в мое тело. Ego autem absit. Я запрещаю.

Формулировка была предназначена специально для морских — для их сложной этической задачки «хороший горфус или все же козлина?» — и, признаться, я боялась, что Лорч раскусит неествественность фразы. Но мне удалось произнести ее с нужной интонацией. Сенатор лишь глумливо расхохотался.

— Да мне плевать на твои запреты, — выдохнул он мне в лицо. — Я давно уже твой Хозяин. Ты — не более, чем глина в моих руках, и никакие больше разрешения от тебя не нужны. Ты слышишь меня?

Но я не слушала.

Я смотрела мимо него — туда, где в полночый сад из спальни бесшумно ступил Тилвас Талвани.

Артефактор на мгновение остановился у светящихся синих рун, наколдованных горфусом. Потом тихо шепнул что-то и потянулся пальцами к ближайшей из них.

— Ты слышишь меня? — угрожающе повторил Лорч, перемещая пальцы на мою шею. — Смотри на меня, когда я говорю с тобой, Джеремия!

— Слушай, ты задрал уже трепаться. Иди к пеплу, а лучше — прямиком в преисподнюю, — выдавила я.

Глаза сенатора расширились от удивления, а нос слегка дернулся, потому что он наконец-то почувствовал запах своего врага...

В этот самый момент Тилвас коснулся руны, и весь магический барьер на границах сада вспыхнул пламенем, чтобы мгновение спустя перекраситься из синего в красный — цвет пэйярту.

— Здравствуй, горфус, — ровно сказал Талвани, переступая колдовскую линию и педантично закатывая рукава белой рубашки. — Я слышал, ты ищешь меня по всей Шэрхенмисте? Так вот — я здесь.