Весь следующий день мы готовились к нырянию. Погода была серая, промозглая, море затянуто тонкой пеленой пеленой тумана. Мы ходили, раздвигая его руками, будто кулисы, и жители деревни появлялись из него внезапно — призраки, а не люди. Только тусклые фонари путеводными маячками позволяли не промахиваться мимо деревянных настилов.

В лавке зельевара — ее легко было найти по специфическому запаху трав — мы купили Эликсир Подводного Дыхания.

— Он какой-то особенный, что ли, что вы все слова с большой буквы написали? — хмыкнул Тилвас, вертя в руках тускло-зеленую бутылочку.

После этого комментария мы лишились предложенной поначалу скидки.

А из-за Мокки нам еще и накрутили цену… Потому что Бакоа вихрем промчался по лавке, пощупав все, что можно, и в итоге презрительно вывел:

— Фуфло.

— П-п-п-простите? — оскорбился интеллигентный зельевар.

— Подводные таблетки для нормализации давления у вас наполовину смешаны с известкой, — любезно пояснил Бакоа, кроша между пальцев тестовый образ упомянутого товара. — В Зелье Скорости, судя по запаху, подмешан банальный спирт. Яд для гарпунов, на которых ловят леди-мурену, на самом деле…

— Он что, рамбловец?! — возмутился зельевар, поворачиваясь ко мне.

— Да, — сказала я.

— Для чужестранцев стоимость другая — налоги, знаете ли, — мстительно подытожил зельевар.

Он хлопнул в ладони, буркнув маг-формулу, и цифры на ценниках пренепреятнейшим образом изменялись… Впрочем, под полой неисправимый Мокки вынес чуть ли не пол-магазина, так что в этом плане грустить было не с чего.

Затем я отправилась на Ловчью Пристань, где около двух дюжин рыбаков в треугольных шляпах сидели в ряд с длинными бамбуковыми удочками. За звонкую монету один из них рассказал мне о лучших местах для спуска за кораллами.

— Только… Вы это… Того… — шмыгнул носом рыбак. — Учитывайте: вообще-то охотиться под Дабатором нельзя, только рыбачить с поверхности. У нас издавна такое соглашение с Рамблой на этой территории: внизу их угодья, наверху — наши.

— Но до Рамблы ведь отсюда очень далеко? — нахмурилась я.

Подводный город-государство, знаменитый своим специфическим нравом, и впрямь находился на полпути от Шэрхенмисты к материку.

— Да, но кое-кто из рамбловской знати любит охотиться на донных хищников именно здесь, и, в общем-то, мы заключили с ними соглашение…

Судя по тому, как начал мямлить рыбак, соглашение было отнюдь не государственного уровня. А рыбаки, как я вдруг заметила, не по статусу дорого одевались.

— Нас не интересуют рыбы, — сказала я. — Только кораллы.

— Ну вы всё равно блёснам на глаза не попадайтесь, — попросил рыбак. — У них… Достаточно специфическое настроение во время охотничьих заездов. Им пыль азарта тревожит ноздри и застилает глаза, и они становятся жадными до смерти.

— Дикая охота, — кивнула я. — Наслышана.

— Да-да… Могут убить из томного интереса, а потом сказать, что приняли вас за дельфина…

Учитывая, что у нас был Мокки, разыскиваемый соотечественниками, мы бы и так не стали нарываться, но сообщение об охотниках было не лишним.

Вообще, официально Дикая охота считается церемониальным праздником подводного мира: когда владычица и ее двор выезжают на своих черных конях эх-ушкье и галопом проносятся по Шепчущему морю, взбивая воду в пену и оставляя позади клубы песка, хохота и причудливой музыки. Но мы, ближайшие соседи блёснов, знаем, что на самом деле в течение года проходит много тайных, зато истинных Охот.

Средневековая дичь отлетевшей знати: когда всадники действительно разят направо и налево, а жемчужная пудра, вдыхаемая ими из специальных амулетов, превращает цивилизованных людей в охочих до крови монстров.

Правильно Мокки говорил: рамбловцы на всю голову отшибленные. Может потому, что и впрямь обычно вынуждены двигаться медленно и чинно: душа требует безумства в перерывах. Может потому, что, почти не снимая, носят придонные маски — наверное, у всех испортится характер, если лицо все время укрыто магической массой с длинными трубками, которую ты снимаешь, заменяя на Эликсир Дыхания, только изредка — для важных церемоний, похорон и любви.

— Кстати, про возможность встретить блёснов. Может, мы просто нырнем без тебя, Бакоа? — предложил Тилвас вечером, когда мы ужинали в плавучей таверне «Луна и хлеб».

— Нет. Без тебя, — отозвался вор, остервенело кроша батон белого хлеба за борт.

— Обожаю твои контраргументы. Точнее, их отсутствие, — вздохнул артефактор, подливая мне еще знаменитого черного вина восточных регионов.

Оно было очень терпким, элегантно-пьянящим и, по слухам, предсказывало судьбу. Я покачивала стеклянный кубок из темно-гранатового стекла так и эдак, но антрацитовая мгла внутри только поблескивала и плескала, не показывая никаких картинок.

Может быть, это к лучшему. А может, это мне не стоит нырять.

— Я серьезно. Ты остаешься на суше, аристократишка, — пожал острыми плечами вор.

— С чего бы это?

— А нахрена ты нам там нужен? — лучисто улыбнулся Мокки.

Мои брови полезли наверх, Тилвас изумленно фыркнул.

— Мы с Джерри сработанная пара, а от тебя до сих пор проблем больше, чем пользы, — изволил развернуть свою мысль вор. — К тому же, если там все-таки будет Дикая охота, и мы все-таки с ней столкнемся, Джерри я выторгую. А тебя уже ничто не спасет.

— Офигеть, так это что, забота? — восхитился Тилвас.

— Это логика, придурок.

— Слушай, Мокки, мне надоело слышать, что я придурок.

— Ну поплачь, я не знаю.

— Так, парни, я все решила: я ныряю одна, — меж тем объявила я, глядя на вора. Сегодня он был еще более нервным. Срыв близок.

— С какой это радости? — хором возмутились мои спутники.

— С той, что со своей тенью я еще сработаннее, чем с Бакоа, — я отмахнулась. — Как я понимаю, Мокки, выторговывать меня ты будешь своей головой, если что. И это категорически не принимается. Ну а Тилвас — ни в какие рамки не вписывающаяся беда, что есть то есть, — я высунула язык в ответ на возмущенную рожу артефактора.

— Я обсчитался. Вас тут двое — придурков, — после паузы резюмировал Бакоа и, не размениваясь по мелочам, вышвырнул за борт весь батон разом.

Какая-то рыба получила по кумполу.

— Никуда я тебя не отпущу, — раздельно и внятно сказал мне Мокки.

А потом ушёл. Мы с Тилвасом долго смотрели друг на друга после этих слов.

* * *

На рассвете я стояла на пристани для ныряния. Было зябко и пустынно, хотя ставни тех и других домиков уже потихоньку открывались, а какой-то петух — кто вздумал заводить петуха в морской деревне? — проорал уже несколько раз, да так громко, что, думаю, его кукареканье долетело по морю до самого материка.

Я намеревалась провернуть операцию в одиночестве, еще до завтрака. У меня были с собой все необходимые для ныряния инструменты: ночью я стащила их из избушки, где ночевали парни… Ибо воровка я или кто?

Это получилось легко. После ужина в «Луне и хлебе» мы с Тилвасом еще довольно долго сидели вдвоем, почему-то не решаясь обсуждать Мокки. Потом пошли в сторону наших избушек, не удержавшись от пары живописных кругов по деревне. По дороге Тилвас купил у ночных рыбаков кулек со светящимися хрустящими цнорками — нестандартную морскую закуску.

— Попробуешь? — предложил артефактор.

Я с опаской посмотрела на ультрамариновую засушенную водоросль.

— Спасибо, нет. Выглядит чересчур необычно.

— Так в этом же самый смак, — артефактор улыбнулся и захрустел цнорками. — Подсознательно мы все без ума от новизны. От новых вкусов, знаний, поступков, от всего, что преображает картину нашего мира… Страх иногда мешает нам наслаждаться новизной, но, если отпустить его, то мы получаем колоссальное удовольствие от всего интересного. Вокруг столько нового — можно загребать двумя руками. У рёххов нет такого многообразия. И нет других им подобных, каждый — бессмертен и одинок, представляешь? — вдруг неожиданно закончил он.

Я подняла глаза на Тилваса. Тилвас хрустел водорослью, спокойно глядя на море. Я вытащила одну цнорку из пакетика и, откусив, скривилась. Он по-доброму рассмеялся.

— Ну все равно ведь было интересно попробовать, Джерри?

— Было, — согласилась я. — Можно я зайду к вам воды попить? А к себе сама дойду потом.

Мы как раз стояли у избушки, где ночевали они с Мокки. Тилвас, ничего не подозревая, согласился, пустил меня, и на кухне я незаметно отвернула крючок на окне. А чуть позже, когда увидела, что свет погашен, незваной гостьей пролезла в дом.

Мокки и Тилвас спали в общей комнате в таких же гамаках, какие были у моей ведуньи. Мешок с нашими припасами для ныряния лежал под боком у Бакоа. Я на цыпочках подкралась и осторожно, не дыша, потянула его на себя. Вор завозился… Его зрачки беспокойно бегали под опущенными веками, темные волосы торчали во все стороны, а нос казался ужасно острым. Ловкие пальцы вора дрогнули, когда я дотронулась до мешка, но Мокки, к счастью, не проснулся. Забрав припасы, я позволила себе какое-то время молча полюбоваться на Рыбью Косточку.

Да быть не может, чтобы ты, вор, все эти годы не видел, как я к тебе отношусь. Да, ты чокнутый, но не дурак ведь? И пусть я актриса, но некоторые вещи написаны на лбу. Если видел, почему ничего не скажешь? И эти твои вроде-как-намеки-на-ревность последних дней — как их объяснить? Если бы я тебе нравилась — разве не логичнее было бы поговорить об этом? А если нет — не честнее бы?

«Честнее было бы сказать», — вспомнились мне слова Галасы Дарети, обращенные к Мокки, и я мысленно застонала, глядя на шальное лицо Бакоа. Надеюсь, однажды ты все-таки договоришь фразу, начатую тогда на печи.

Мне показалось, что спину мне буравит чей-то внимательный взгляд. Но когда я оглянулась на гамак с Тилвасом, аристократ спал.

* * *

И вот я на пристани.

Я сделала небольшую разминку, готовясь к нырянию в холодное море. Сумку для кораллов повесила на плечо. Затем поочередно опрокинула в себя несколько пузырьков зелий: для дыхания, для зрения, для скорости и от давления. Подумав, по логике «не пропадать же добру?» я глотнула еще и говорильного зелья — того, что позволяют звуку четко распространяться под водой.

Теперь точно все готово.

Я оглянулась через плечо на солнце, медленно восходящее над Шэрхенмистой, и, последний раз вдохнув воздуха, прыгнула в воду. Очень скоро рассветный свет — и без того слабый — сменился темно-зелеными сумерками моря.

Я плыла все ниже и ниже в безмолвном подводном мире, и наконец оказалась на дне. Белый песок, редкие ракушки и множество подводных цветов. Стайки рыб сигают во все стороны, тут и там огромные валуны облеплены морскими звездами и моллюсками. Эпическая темнота, и только благодаря эликсиру я вижу все вокруг хоть немного ясно.

Согласно «Запискам благого ассасина», где-то тут должны быть руины времен Позабытой эпохи — темных веков еще до появления хранителей и драконов. Богиня Дану спускалась, чтобы изучить их, и как раз вокруг руин произрастало множество кораллов. Я отправилась на поиски, и вскоре вдалеке замаячило что-то вроде песчаной поляны, по бокам которой росли кораллы, а в центре высилось несколько дольменов.

Я уже собрала все необходимые кораллы, когда разноцветные рыбы, уже привыкшие к моему обществу, испуганно метнулись по сторонам, а вода зашевелилась чуть энергичнее, чем прежде. Не успела я осмотреться, ища причину, как ко мне беззвучно и стремительно подплыл Мокки Бакоа… Под водой его волосы шевелились, как медузы, подтянутое тело казалось сделанным из мрамора, а глаза приобрели непривычный зеленоватый оттенок. Он даже ничего не сказал, просто одной рукой вцепился мне в плечо и, развернув к себе, мрачно посмотрел мне в лицо.

— Я сказала, что нырну одна, — сглотнула я.

— А я сказал, что это очень плохая идея, — процедил Мокки. — Блёсны, помнишь? Маршрут Дикой охоты идет четко вдоль этих руин. Более того: здесь всадники любят останавливаться на отдых.

— Откуда ты знаешь?

— Принимал как-то раз участие.

Я вскинула брови.

— Ладно. Вот только сейчас рассвет ничем не примечательного вторника. Дикая охота проходит несколько раз в год и обычно по выходным. Ты правда думаешь, что нам настолько не повезет? — воспротивилась я.

— Да, Джерри, думаю. Потому что фортуна от меня без ума, — самоуверенно заявил Бакоа.

И, кажется, он был прав в этом громком заявлении… Ведь вдалеке почти сразу же раздался звук охотничьего рога.

Я посмотрела на Мокки. Мокки растянул губы в горькой усмешке, потом вдруг болезненно расхохотался, а два мгновени спустя его лицо уже сменилось холодной, отстраненной маской. Я посмотрела туда, откуда донесся звук рога. Вода там стала темнеть от поднятого песка.

Мы с Бакоа рванули в сторону группы острых скал, вокруг которых извивалось множество водорослей. Ободрав локти и колени, мы прорвались в самый центр каменного круга и замерли.

Звук охотничьего рога повторился еще пару раз, приближаясь, а затем сменился звонкими и будто неземными голосами, диковинными мелодиями, хрипением подводных коней эх-ушкье. Сквозь щели между скалами мне стало видно вереницу всадников, появившихся вдалеке.

Блёсны.

* * *

Кавалькада охотников выглядела так, будто сошла с полотна старинного гобелена.

Прохладные синие и зеленые наряды, развевающиеся в воде. Бледная кожа сверкает серебром в свете жезлов-фонарей, которые держат слуги, спешащие вслед за знатью на толстых рыбах. Носы и скулы скрыты дыхательными масками со множеством тонких трубок: из-за них блёсны немного похожи на призрачных кошек. В глаза втерта жгучая мазь, защищающая их от воды — из-за нее радужки у блёснов совсем черные, а белки — слегка голубые. Тонкокостные и безжалостные, на огромных мускулистых конях эх-ушкье — воплощениях смерти, в руках — гарпуны и копья.

Причудливое, странное зрелище, все в дурманной жемчужной пыльце, шлейфом тянущейся за Охотой.

Медноволосую голову блёсна, скачущего впереди кавалькады, украшал ракушечный венец. Одетый в изящный темно-зеленый костюм с широкими длинными рукавами, он был самым красивым из рамбловцев. Я невольно залюбовалась его точеным профилем, высоким лбом и гордым орлиным носом, видным под маской. Густые локоны цвета красного дерева доходили ему до плеч и слабо колыхались под водой, мягкие губы напоминали розовые лепестки.

На мелодичном дольнем языке блёсен приказал своему двору остановиться. Охотники, спешиваясь с черногривых эх-ушкье, хохотали и пели, огрызались и целовались. Слуги, сопровождавшие вереницу, стали спешно распаковывать припасы, устилать морское дно тяжелыми тканями, уставлять напитками и яствами подводного мира. Донные яблоки — медовые и сладкие; устрицы и морские ежи; зажаренные птички-ныряльщики, нашпингованные пастернаком и черемшой.

Кто-то из блёснов, почти не целясь, швырнул за скалы гарпун — и слуги вытащили из зарослей мертвое существо, похожее на дельфина. Алая кровь облачками взмывала вверх.

— А вот и завтрак: зажарьте его для нас, — мелодично пропел блёсен в венце и лег на блестящую ткань.

Слуги начали колдовством разводить подводный огонь — нестерпимо синий — а другие охотники и охотницы садились и ложились вокруг своего господина, велеречиво переговариваясь, скаля белые, будто жемчуг, зубы, передавая по кругу табакерки с пыльцой. Их смех был похож на звуки бьющегося хрусталя, а бешеные, злые взгляды напоминали Мокки — только будто замедленного в своем бытие.

Мы с Мокки не могли уплыть: нас тотчас стало бы видно на большой песчаной поляне… Бакоа зашипел от гнева и беззвучно саданул кулаком о камень, после чего закрыл глаза и погрузился в ожидание. Я наблюдала за блёснами, хвастающимися друг перед другом убитыми сегодня жителями глубин: слуги приносили их и уносили по легкому мановению руки. В какой-то момент чуть не вспыхнула драка: одна блёсна обвинила кудрявого юношу с татуировкой во все лицо в том, что он перехватил намеченную ею акулу сегодня. Тот зарычал и выхватил из-за пояса стеклянный светящийся меч. Но блёсен в венце поднял ладонь, запрещая дуэль, и тихо сказал что-то с улыбкой. Все рассмеялись, ссора была забыта.

Я уже было расслабилась — ну, подождем, — но вдруг один из всадников — огромный, мрачный, с рисунком морской звезды в разрезе рубахи — поднялся и, подозрительно покрутив головой, пошел в нашу сторону с гарпуном наперевес.

— Мокки! — я ткнула вора в плечо — он так и сидел неподвижно, будто уснул. — Кажется, у нас проблемы.

— Почему я не удивлен? — процедил вор, прижимаясь всем телом к камню и прижимая туда же меня откинутой в сторону рукой.

Устрашающий блёсен приближался.

— Что ты там ищешь, Вальорен? — я вновь услышала мелодичный голос блёсна с венцом.

— Мне кажется, там кто-то есть, мой принц.

Принц?

— Не по статусу нам гоняться за каждой креветкой. Вернись и раздели со мной кубок, нам скоро снова пора отправляться в путь.

— Я чувствую запах испуганной плоти. Человеческой плоти, мой господин. Кажется, рыбаки нарушили договор.

Толпа охотников зашелестела удивленно-взбудораженными ахами и охами.

— Гурх, — прошептала я. Пальцы Мокки, лежавшие у меня под ключицами, невольно сжались.

— Тогда я сам хочу посмотреть, Вальорен. Где мой гарпун?

Вода молчала: ни шагов, ни дыхания — не поймешь, как близко от нас враг. Только волны шепотов растекались по песчаной поляне.

Оказалось, блёсен обошел наш круг из скал. Неожиданно он ступил нам навстречу из зарослей подводных цветов. Я замерла на вдохе, увидев его так близко. Розовые губы принца вскинулись в улыбке, обнажая немного острые зубы, глаза сузились, оценивающе глядя на меня, гарпун в руке поблескивал в свете рыбы-удильщика, сопровождавшей мужчину.

Блёсен издевательски наклонил голову набок и уже нараспев начал:

— Вальорен, да ты…

Как вдруг он заметил Мокки и замер. И без того бледная, кожа рамбловца в венце совсем побелела. Он очень медленно моргнул, в плывущих из-за пыльцы зрачках на мгновение появился ужас.

— Убирайся. Немедленно, — одними губами — трясущимися — сказал принц.

Свободной от гарпуна рукой он резко рванул на себе ворот изумрудного одеяния, будто ему не хватало воздуха — такой странный жест на глубине.

— Не. Мед. Лен. Но, — повторил принц и отвернулся, всколыхнув зеленые водоросли, а потом продолжил в полный смеющийся голос: — …Да ты совсем потерял свой охотничий нюх, Вальорен! Никого здесь нет, какое разочарование! Знаете? Мне не нравятся настолько тусклые места, эти руины — пресвятая Авена, да эти руины мы видим по трижды в год, я хочу устроить привал в другом месте. На вершине Муренового холма, под светом звездных потоков, ниспадающих сквозь морскую толщу… Охота! Продолжим гонку!

И рамбловец шагнул прочь. И не прошло и пяти минут, как вся мелодичная, неземная, странная кавалькада жестоких блёснов с музыкой и пением неслась по морю прочь: эх-ушкье мчались то по песчаному дну, то по воде, то снова по дну…

Я обернулась к Мокки.

Бакоа выглядел, как только что выловленный мертвец, жертва сорокадневных пыток. Дико стрельнув в меня глазами, он равнодушно бросил:

— Повезло.

И, оттолкнувшись голыми ступнями от острого камня — слишком острого, капли крови мгновенно затуманили море — Мокки быстро и молча поплыл вверх, в Дабатор.