Всю ночь бушевал шторм. Нам пришлось разделиться, потому что ни один житель деревни не хотел принимать сразу трех чужаков, а такого понятия, как гостиница, в Дабаторе не существовало. С буквой «г» тут вообще было туго: «грохот», «гадалки» да «грог», а «гостиницы» нет.

Меня приютила женщина с кожей морщинистой и темной, как кора корабельной сосны. Она была заклинательницей жемчужин: каждое утро на рассвете садилась в лодку и пела, пела розовой кромке зари так, что ее голос отражался от воды и взмывал в небеса. А в море этот голос преображался, спускаясь в темные пади, песчано-бархатные ущелья, и заставлял моллюсков приплясывать в своих раковинах, быстрее создавая жемчуг.

Я помогла ведунье приготовить ужин, а потом долго слушала ее рассказы.

— Нет, — сказала она в какой-то момент. — Конечно, я не хотела провести в Дабаторе всю свою жизнь: я грезила о путешествиях, богатстве, приключениях… Но день шел за днем, я каждый раз выбирала остаться здесь, откладывая переезд на завтра, и теперь мне кажется, что быть тут — далеко не худшая судьба. Рассветное солнце целует мои плечи, море поет со мной в унисон, а жемчужины, созданные в ритме моих мелодий, поблескивают на прилавках многих стран.

Мне казалось, она лжет: внутри ей грустно из-за всех упущенных возможностей. Но я лишь улыбнулась в ответ ведунье.

Потом она легла спать в просоленный гамак, зацепленный посреди комнаты за потолочную балку. Мне предназначался хрустящий матрас, который хозяйка вытащила из шкафа. Я легла на него, укрылась льняным отрезом ткани, но не могла уснуть. Хижина раскачивалась из-за бури, весь Дабатор ходил ходуном под давлением моря. В окно было видно, как подвесной фонарь на столбе — пучеглазая железная рыба со светящимися глазами — летает туда и сюда булавой, и неуемные мотыльки жадной толпой следует за ним. А дальше — волны. Свинцовые темные волны, пахнущие песком и холодом, сметают пристани, иногда врезаются в стены хижин, скатывают плохо прибитые бочки — утром рыбаки отправятся в поисковую экспедицию…

Под тихий храп хозяйки я ворочалась с бока на бок, но сон не шел, и я наконец сдалась: пошла на улицу. Дабатор спал, не горело ни одного окошка — только редкие уличные фонари. Лодки стучали бортами о деревянные настилы, у главной пристани этот перестук был совсем ритмичный — будто пляшущие мертвецы гремят костями.

Я направилась туда: села на почтительном расстоянии от воды и залюбовалась луной и ее мерцающей сизой дорожкой, всё рвущейся под натиском черных волн. Из хижины я прихватила термос с горячим чаем и теперь, отвинтив крышку, наслаждалась запахами пряностей и брусники.

— Не спится? — вдруг раздался голос у меня за спиной.

Подлетев на добрый метр, я усилием воли вернула сердце на законное место и процедила:

— Талвани, будь добр — не подкрадывайся, а?

Аристократ бесшумно опустился на деревянные доски рядом со мной.

— Я и не подкрадывался. Я всегда так хожу, а тут еще и волны глушат. Но ладно, если это принципиальный момент, в следующий раз я буду орать тебе издалека. Что-нибудь типа: «Госпожа Джеремия Барк, предупреждаю: я стою в двадцати метрах у тебя за спиной и готов пойти на сближение…». Пусть все в Дабаторе знают, да? — подмигнул он, сбросив с глаз каштановую челку.

— Что ты чокнутый? Пусть, — фыркнула я и примирительно протянула ему чай. Талвани подозрительно принюхался, потом с удовольствием глотнул рубиновое варево.

— Что я готов пойти на сближение, — повторил он.

— Не поняла?

— Давай дружить, Джеремия.

— Что? — я рассмеялась было, но подавилась своим смехом под темно-синим взглядом его невозможных глаз. — Не понимаю. Мы же и так дружим.

Талвани с интересом изогнул бровь.

— Ну, мы сотрудничаем, — пожала плечами я. — Спасаем друг друга из передряг. Я знаю главную задницу, случившуюся в твоей жизни. Ты знаешь про Зайверино. У нас похожее университетское прошлое, и, если я заговорю цитатами из Овредия, ты меня поймешь. Наверняка у нас полно общих знакомых — но узнать это иначе как перечислять имена всех-всех-всех не представляется возможным, а мне лень. Мы вместе танцевали, путешествовали, делили ужин, и даже пару раз целовались — хотя это вряд ли относится к дружбе.

— Это было каким-то недоразумением, а не поцелуями, я… — ввернул Талвани и явно не закончил на этом, но я перебила, «утешив»:

— Ты слишком самокритичен. Продолжая тему: у нас общий враг и все такое. А сейчас мы красиво сидим ночью в одной из самых обворожительных деревень восточного побережья и, если не отползем на пару метров назад прямо сейчас, то нас смоет во-о-он та волна…

Мы отползли. Волна разочарованно разбилась о пристань: будто башкой о стену покаянно — «эх, не удался маневр!»

— Хм. Должен сказать, в твоем пересказе наши отношения звучат внушительно, — усмехнулся Тилвас. — Мне кажется, я впервые слышу от тебя столь долгую речь.

— Настроение такое. Дурное. Не хочу оставаться со своими мыслями наедине, вот и сбегаю в монологи.

— Что случилось?

Я вздохнула и подлила нам еще чаю. Брусничный аромат не мог перебить запахи морской соли и пепла, разлитые в воздухе, но придавал обстановке приятно-домашний оттенок.

— Я все чаще жалею, что я не книжная героиня.

— Оу. Вот как, — заинтересовался артефактор.

— Я имею ввиду: у них в анамнезе обычно тоже есть беда. Что-нибудь поистине дерьмовое, что заставляет волосы вставать дыбом, а читателей — покрываться сладостными мурашками. Но в комплекте с бедой всегда идет цель: вернуть все на круги своя, например. Возродить утраченный золотой век, только сделать его еще лучше, потому что в прошлом скорее всего были свои червячки. А вот будущее однозначно будет великолепным. Эта цель героини, она… Имманентна. Предопределена. Ее нельзя оторвать от персонажа, ну никак. Вектор выбран заранее: убить чудовище, выйти замуж за короля, вступить в свои права в том или ином смысле, но… В жизни-то все не так, Талвани. Среди нас очень мало людей с назначенными заранее судьбами. Большинство из нас либо живет без цели, либо придумывает эту цель сам, как умеет, и божественного размаха в этом процессе хватает не многим. Я имею ввиду: я завидую им, гурх раздери. Этим нереальным принцессам, избранным, шефиням — им не надо ломать голову над сюжетом, он у них есть по праву рождения. Остается либо согласиться, либо резко воспротивиться — и то и другое дает красивую «арку», не так ли?

— А тебе демиурги, значит, не подкинули готовый шаблон.

— Ага. Зажмотили, твари. Все самой, все самой… Постигай созидание — шутка ли? И ведь не на ерунде какой-то, а сразу на собственной жизни, такой единственной и неповторимой. Лениться нельзя, если хочешь красивую историю. Нельзя «забить». Пустить на самотек. Мне иногда кажется — очень самоуверенное утверждение, заранее прошу прощения — что мне всё вокруг не по размеру. Что Зайверино — я сейчас страшную вещь скажу — настолько ярче других событий моей жизни, что я не представляю, какую цель поставить впереди и кем стать, чтобы оно оказалось лишь шагом к будущему величию. Зачем я здесь, в этом мире? В чем смысл жизни? Чего я должна достигнуть? Извне ответов ждать бессмысленно, а придумывать самой… Знаешь, бывает сложно. Как у тебя с философией, а, Талвани?

— Да тоже хреново, три балла было, — отмахнулся он задумчиво. — Я так понимаю, Джерри, ты рассчитываешь на успех в нашей борьбе, раз уже страдаешь из-за недостаточности целей в будущем.

— Что-то типа того.

— Ну, я тебя понимаю. Но мне всегда казалось, что путь открывается постепенно. И формируется тоже. Сейчас мы поставили целью вот тот горный пик — так давай доберемся до него по возможности живыми, а там наметим следующую амбициозную цель. Довольно сложно придумать весь сюжет своей жизни разом: мы же растем и меняемся, прах побери. Все меняется. Логично, что ты не можешь сам себе сразу придумать великую кульминацию.

— То есть ты тоже не знаешь, в чем смысл твоей разнесчастной жизни.

— Конечно, не знаю. И пэйярту не знает. Вообще никто не знает, зуб даю. И в этом есть не только ужас, но и… как думаешь, что?

— Свобода?

— Свобода, — подтвердил Талвани. И тотчас стыдливо поморщился: — Пугающие банальщины мы изрекаем, воровка.

— Обстановка способствует, — развела руками я.

Мы с Тилвасом молчали, сидя бок о бок.

Море ночью — странная штука, особенно штормовое море. Царила та редкая погода, когда небо очень ясное — звезды можно считать, хватая руками, как ягоды голубики, а ветер гневливо-шквальный, поэтому темные горы волн вырастают неравномерно и сразу пугающе близко. Вдали — одна лишь чернота, стирающая мысль о горизонте.

Мы передавали друг другу крышку от термоса, наполненную чаем, и маленькими глотками по очереди потягивали темно-красный напиток. Можно было отдать крышку Тилвасу, а самой пить из горла, но мне очень нравился наш внезапный ритуал. В нем было что-то правильное: горячий напиток, горячие пальцы — контраст холодной ночи вокруг. Как будто не чай передаешь, а надежду, снова и снова. Все будет хорошо.

Когда чаша опустела, артефактор наполнил ее и вновь протянул мне. Но не успела я забрать ее, как Тилвас уверенно и мягко накрыл мои ладони своими.

— Я поднял вопрос о наших отношениях не просто так, — сказал Талвани, поднимая на меня взгляд. — Мне придется доверить тебе свою жизнь.

Я непонимающе нахмурилась.

— Мой ритуал, — пальцы Тилваса сжались чуть крепче. — Когда первый этап ритуала закончится, и пэйярту освободится, я не смогу не то что колдовать и использовать Артефакт Объединения — а вообще — дышать не смогу. Ты уже видела это в день нашей встречи.

— Продолжай.

— Кому-то другому придется запустить Артефакт и подселить лиса ко мне, пока я буду умирать. Я постараюсь создать артефакт максимально простым, но, боюсь, запуск все равно потребует определённых усилий: у меня просто нет времени и возможности сделать процесс автоматическим, как в Ордене Сумрачной Вуали.

Талвани коротко объяснил, каких именно усилий потребует ритуал. Задача звучала сложно. Очень сложно. Я прикусила губу, прикидывая шансы на успех.

— Так что скажешь, Джерри: я могу доверять тебе?

Он не шутил. Его глаза бродили по моему лицу, ища то ли насмешку, то ли опору. Я внимательно смотрела на него в ответ. Миндалевидные глаза, брови, будто созданные для виртуозной мимической игры, приятно-твердый подбородок. Каштановые волнистые волосы так и пляшут по лбу, повинуясь прихотям ветра.

Я вдруг подумала, что, знай я Тилваса в прошлой жизни, наверняка влюбилась бы. Мой типаж, надо же. Красивый, решительный и умный, в праздничной упаковке шуточек и лукавства.

Правда, в этой жизни мои потрепанные «бабочки» уже давно сделали убийственно-агрессивную раскраску крылышек и строятся безнадежным маршем при виде Мокки Бакоа. Помнится, я уже говорила об их дурном поведении. Но некогда вредители-насекомые были бы до пепла довольны образом артефактора…

Эта мысль вызывала смутное беспокойство. Будто предательство. Будто однажды ты выбрал биться головой о прекрасную бетонную стену, а потом вдруг в крамольной этой башке родилась мысль остановиться. Ужас как непоследовательно. Подозрительно, странно, ошибочно.

— Можешь рассчитывать на меня. Я сделаю все, что смогу, Тилвас, — пообещала я.

— Спасибо, — кивнул он, продолжая смотреть мне в глаза.

Мы все еще сидели, сплетя руки вокруг чашки, но теперь ощущение скрытого пламени, исходящего от пальцев аристократа, казалось мне интимным, а не братским.

Тилвас разжал пальцы, я все-таки забрала чай.

Я сплела ноги в лотос и, выпрямив спину, неспешно попивала напиток. Талвани же расслабленно откинулся назад, обеими руками упершись в шершавые доски пристани. Он забросил голову к небу, и в свете луны было видно глубокую ямочку между его ключицами. Из-под ресниц он наблюдал за мной, якобы тайно, но в итоге до неприличия откровенно, как за спектаклем для одного.

И я подумала: какого гурха?

Я развернулась и села к нему лицом, изящно сложив ноги. Задрала подбородок и, поигрывая пальцами на чашке, начала разглядывать его как будто бы сверху вниз. Тилвас лениво-саркастически вскинул бровь: "А это что значит?". Я продолжала вальяжно рассматривать его, позволяя себе изучать, что хочется, не заботясь о приличиях или его комфорте.

Тилвас растянул губы в хитрой улыбке и повернул голову чуть набок, обнажая еще больше шеи, в том числе сонную артерию — универсальный знак доверия у людей и животных... И приглашение к игре.

Не моргая, я глотнула чая и медленно облизала верхнюю губу, на которую попала рубиновая капелька. Еще пара капель застыла снизу, но их я оставила на потом — хорошенького понемножку. Талвани лениво сдул с глаз прядку волос и чуть прищурился: мягко, как хищник, изображающий дрёму.

Морские волны разошлись: остервенели бились вокруг, подбираясь все ближе. Я игнорировала их: не хотела разрывать зрительный контакт со своей упоительной игрушкой.

Главное правило: боишься, что кто-то возьмет над тобой власть? Возьми ее первой и больше не бойся.

Я уверенно смотрела на Тилваса, чувствуя, что мое сердце бьется все медленнее и властнее. Тилвас смотрел на меня, его мышцы напряглись, а зрачки постепенно расширялись. Мы не шевелились и не разговаривали, а воздух неумолимо наполнялся электричеством, будто предшествующим грозе. Что-то неясное и темпераментное обволакивало пристань, отодвинув холод и шторм далеко-далеко за пределы мира, и мне уже не то что хотелось выиграть в нашей спонтанной дуэли — мне просто хотелось продлить это приятное ощущение еще немного... И еще... И...

Тилвас вдруг стремительным и плавным движением подался вперед, в полмгновения уничтожив разделявшее нас пространство.

Не успела я опомниться, как он твердо и остро облизнул мою нижнюю губу, забирая себе те самые капли. А потом почти до боли укусил ее — быстро, очень быстро и клеймяще, одновременно рукой сжав щиколотку согнутой ноги. Ты уверена, что готова шутить со мной, Джеремия?

Это было настолько внезапно и раскрепощенно, что я на мгновение смешалась, а когда опомнилась, Талвани уже равнодушно стоял во весь рост в метре от меня. Только лёгкий запах амбры и горячая острота на губах убеждали: мне не показалось.

— Волна, — бесстрастно сказал артефактор, скрещивая руки на груди.

— Что? — хрипло переспросила я.

По телу бежали всполохи магических искр, будто кто-то раскинул ловчую сеть, и на контрасте с этим пламенем одна шальная волна — ах, вот ты о чем, Талвани, — неожиданно дотянулась до нашего места и рокотом, ледяным глубинным урчанием накрыла мои голые ноги, тело, мысли.

Спасибо, волна. Охладила дурную голову.

— И это тоже, конечно же, не считается поцелуем, если вздумаешь продолжить подсчет, — едва слышным шепотом в самое ухо уведомил Тилвас, подняв меня после малого пристань-крушения. В глазах его плясал лукавый лисий огонь, но лицо оставалось невозмутимым. И уже в полный голос: — Доброй ночи, Джерри.

— Доброй ночи, — чинно ответила я, мысленно прибавив "засранец".

Как ни в чем не бывало, мы разошлись по разным сторонам. В зеркальце, висящем на чьей-то ставне для отпугивая злых духов, я увидела, что Тилвас будто нехотя обернулся, уходя. А потом еще раз. Я молодец: я успешно удержалась от подобных соблазнительных вещей.

Вернувшись в хижину, я долго не могла уснуть. Да уж, прогулочка не спасла от бессонницы, а усугубила её...

Небольшая часть моих бабочек внутри переобувалась в полете, и в конце концов я решила, что лучше всего будет завтра их всех перестрелять. Разом. Безжалостно. В монастырь уйти, мать его. Мать их. Обоих.