К Дабатору мы решили отправиться общественным транспортом.

Восточное побережье острова Рэй-Шнарр достаточно густо заселено, каждые десять-двадцать километров тут обязательно торчит какая-нибудь деревушка или крохотный городок, чьи черные витые башни — наша архитектура зиждется на черных витых башнях, если вы еще не поняли, — видно издалека. Путников встречают ворота и хлопающие на ветру, болтающиеся на тонких столбах алые полотнища, на которых вертикально написаны руны, обозначающие название местности. Это — чистый выпендреж и фирменная фишка восточного побережья.

Между всеми эти городками и деревушками проходят маршруты дилижансов. Стандартно общественные кареты рассчитаны на восемь-двенадцать человек, в них могут быть впряжены как лошади, так и ящеры-гаррары (в этом случае проезд стоит дешевле, так как трясет).

У нас после Бал-Варала сбился режим: мы тогда продрыхли весь день, выехали в ночь, и, собственно, следующий день провели так же — днем отсыпались, ночью ехали. В чем-то это было хорошим решением: на ночные маршруты претендует не так много желающих, так что последний участок пути мы провели втроем, не считая возницы.

— Вы тоже торговцы изумрудами, а? — спросил нас кучер, когда мы забирались в карету.

— Нет. С чего вы взяли? — ответила я.

— Очень часто они пользуются этим маршрутом. И всегда предпочитают ехать ночью, чтобы оказываться на бирже драгоценных камней Шавершохана к открытию. Завтра там вообще какие-то большие торги, очень много народа должно собраться! И еще торговцы изумрудами обычно тоже тройками ездят: красавица и двое охранников.

— Оу. Понятно. Нет, мы не торговцы.

— Я похож на охранника? Серьезно? — возмущался Тилвас, когда мы тронулись, и словоохотливый кучер за стенкой начал трындеть уже со своими лошадьми.

— Удивительнее даже, что на охранника похож я… — проворчал Мокки, вытягиваясь на лаковой лавке во всю длину и прикрывая глаза.

— У тебя на ремне четыре ножа висит, — напомнила я.

Их вор купил вчера на рынке. Просто так. Чтобы хотя бы слегка исправить дурное свое настроение последних дней, которое теперь ходило за нами, как новый спутник и темная туча, иногда отплевывающаяся молниями проклятий.

— У тебя тоже ножи на ремне, — пожал плечами вор. Потом вдруг хохотнул: — Вообще, наверное, кучер нас с тобой, Джерри, принял за охранников. А Тилваса — за «красавицу». Его синяки под глазами похожи на подводку.

Я прыснула, аристократ оскорбленно фыркнул.

— Феминность в мужчинах — это тренд, — заявил он, но потом обеспокоенно покосился на стекло кареты.

Насколько я поняла, вчера Тилвас вообще не спал, предпочтя вместо этого снова заниматься разработкой схемы-формулы для переселения. Из-за этого его глаза и впрямь были будто обрисованы темной каймой усталости.

Талвани не обсуждал с нами свою работу — ни я, ни Бакоа ни шиша не смыслили в колдовстве и не могли бы помочь, но я видела, что артефактор нервничает. Где-то там. Внутри. А еще иногда он невольно прикасался к собственному амулету — мерцающие искорки продолжали виться вокруг него тонкой струйкой, и я заметила, что одна из двух голов ворона стала как будто уже не такой черной. Она выцветала.

Как-то раз Тилвас перехватил мой любопытный взгляд, устремленный на медальон, и немигающе, прямо, спокойно держал его, пока я сама не отвернулась со странным волнением. Он будто хотел сказать: «Да, я умираю. И что в этом такого?». В том взгляде духа было явно больше, чем человека.

Дилижанс ехал сквозь темное предрассветное ущелье. Справа скалы, в них вбиты гвозди с латунными колокольчиками и алыми шелковыми ленточками — здесь так загадывают желания. Когда в ущелье дует ветер, оно все звенит и поет чужими мечтами. Слева — темная расческа корабельных сосен. Скрипят, старые. Раскачиваются во тьме.

Я дремала, упершись головой в стекло, Мокки дрых на лавке напротив, а Тилвас в полусумраке единственной маг-сферы шуршал по тетради пером: за эти два дня он израсходовал бумаги больше, чем некоторые столичные фирмы — за год…

Вдруг снаружи послышался хлопок и дилижанс резко остановился.

— Эй! — крикнул наш кучер. — Уйдите с дороги! Что вы вообще тут делае…

Он не договорил: голос сменился хрипом и тишиной. Лошади заржали, тотчас снаружи послышались какие-то приказы, крики, топот.

— Твою мать, — с чувством сказал Талвани, откладывая перо. — На нас что, опять напали?

— Причем, кажется, по ошибке... — скривилась я, расслышав слова "И чтоб ни один изумруд не забыли!".

— Не опять, а снова, — ликующе осклабился Бакоа еще до того, как открыть глаза и сесть на лавке. — Ну наконец-то. А то я уж соскучился.

Дверь дилижанса открылась, и внутрь швырнули ядо-дымовую гномью гранату. Я успела узнать ее по характерному серебристо-лиловому боку.

— Наберите воздуха и закройте глаза! — крикнула я.

До этого я потянулась было за маг-свитками, но теперь передумала: локтем выбила окно кареты и мгновение спустя выпрыгнула в него. Окошко мелкое, парни в него не пролезут. Я приземлилась, сгруппировавшись, и шустро откатилась вбок. Краем глаза заметила, как в то место, где я только что была, воткнулось несколько арбалетных болтов.

Пока нападавшие перезаряжали оружие, я набрала в грудь воздуха и скрылась в темном дыму, который полностью скрыл дилижанс и распространялся вокруг него, энергично вываливаясь сквозь разбитое мной окно. Через минуту-две он уже выветрится, конечно, а пока в нем удобно прятаться.

Я запрыгнула на крышу дилижанса и, нащупав пожарный люк, распахнула его. В лицо мне дыхнуло ядом. Я свесилась вниз — все еще с закрытыми глазами — и наугад схватила кого-то из ребят, потянула на себя. Ага, это Мокки. Он все понял: дважды шлепнул меня по запястью — универсальный воровской жест — и мгновение спустя подпрыгнул, подтянулся и, едва я успела отшатнуться, вылез на крышу.

В полном молчании: в дыму таких бомб нельзя дышать и говорить, иначе тебе хана, — Мокки скатился с крыши дилижанса. Вскоре раздалось его хищное:

— Приве-е-е-е-етики! — и, судя по крикам и звону оружия, завязался бой.

Я же вновь нырнула в упругую ядовитость кареты. Где там Тилвас?

* * *

Не сразу, но мы все-таки нашли друг друга в слепой мгле заклятия, и вскоре аристократ вслед за мной вылез на крышу дилижанса. Я упруго спрыгнула на землю. Черный дым уже расходился, и я наконец увидела наших врагов.

Ой-ой…

Кажется, люди на этом побережье очень любят изумруды. Прямо очень.

Вокруг обнаружилось никак не меньше дюжины разбойников, снабженных оружием всех мастей, в том числе магическими артефактами. Их было действительно много, я никак не ожидала такого количества покушающихся на нашу честь идиотов. Часть из них стояла с арбалетами: они тотчас направили их на нас, и мы с Тилвасом только каким-то чудом умудрились увернуться, брызнув в стороны, как сумасшедшие кошки. Другие разбойники окружили Мокки, который огрызался кинжалами и остротами, но, увидев нас, расформировались и кинулись в бой.

Мне очень хотелось объяснить, что никаких драгоценных камней у нас нет, и лучше бы бандитам не тратить ресурсы на настолько бессмысленные телодвижения, но времени на светские беседы не оставалось. К тому же, вряд ли бандиты передумали бы вести бой и со всем почтением посадили бы нас обратно в карету: подозреваю, они бы убили нас просто так, из обиды на то, что сами обманулись.

Так что оставалось драться. Хорошо хоть, арбалетчики не рисковали стрелять, когда мы клубком сцеплялись с их товарищами.

На меня насел один из грабителей, ловко орудующий средним клинком, и я многажды прокляла его сквозь зубы. Несколько неумелых противников куда лучше одного мастера — они мешают друг другу и дают тебе больше пространства для маневра, а этот мужик был хладнокровен и четок в своих действиях, и пристал ко мне, как банный лист. Из стратегических соображений я не могла убежать от него — меня бы тотчас догнали арбалетные болты, жадно следящие за нами из кустов, будто зрители с непомерно дорогими билетиками на шоу. Так что я вынуждена была исхитряться делать что-то на расстоянии вытянутого клинка. Позвать на помощь Тилваса и Мокки тоже не представлялось возможным, так как у ребят хватало врагов. Мокки медленно выжимал кровь из своих противников где-то поодаль — порез за порезом, тысяча штук, настоящая пытка в старинном стиле, — а вот Талвани со своими «поклонниками», так и жаждущими отрезать кусочек аристократической плоти, крутился совсем рядом.

Несколько раз «мой» бандит чуть не продырявил меня насквозь, в один момент рубанул мечом так резко, что срезал кулон у меня на шее — я еле уклонилась. Мгновение спустя выяснилось, что это был мой любимый кулон, теперь печально разбившийся о камень дороги. Единственная из моих вещей, не считая нижнего белья, которая пробыла со мной все время с начала нашего приключения. Более того: единственная из вещей, сохранившаяся у меня с эпохи До-Зайверино… Мне его когда-то подарила Финна: стеклянный цветок дурмана с тычинкой-глазком. "Разобьется — влюбишься!" — завещала подруга.

Я посмотрела на бандита. Нет. На суженого он никак не тянет.

— Вот это было зря, — мрачно сообщила я и, рисково поднырнув под блеснувший меч, сбила противника с ног подсечкой.

Бандит потерял равновесие и упал. Я резко выбила меч у него из руки и планировала уже с гиканьем прыгнуть сверху, чтобы негодующе придушить, но мне помешала сделать это серия последовательных щелчков.

— Джерри! — услышала я окрик Тилваса Талвани.

Арбалеты.

Гурх, арбалеты.

Я же сама про них говорила, а теперь…

Я невольно вжала голову в плечи, ожидая своего неминуемого превращения в решето, но ничего случилось. Лишь перед глазами промелькнула тень — кто-то длинный и лохматый красивой рыбкой пролетел мимо меня, падая на землю.

Это был Тилвас.

В полёте он странно дергался... А теперь лежал, пробитый полудюжиной болтов, и нежно-зеленый мох под ним быстро раскрашивался кровью.

Один болт торчал прямо из горла. Глаза артефактора закрылись.

Все как-то разом замерли...

Странный эффект, снова и снова возникающий в бою: казалось бы, обе стороны готовы к смерти, даже жаждут ее, но когда кто-то погибает на твоих глазах — друг ли, враг ли, — ты на мгновение цепенеешь. Так и сейчас: на несколько долгих ударов сердца над темным ущельем повисла тишина.

— Нет, — как-то тупо и деревянно сказала я, ошарашенно глядя на тело аристократа. — Нет!

— Да, — громогласно возразил один из разбойников, видимо решив, что это — лучшее время для переговоров. — Отдавайте изумруды, не то вас постигнет судьба вашего друга.

— Вот теперь вам точно конец, — вместо этого так тихо и с такой нежной улыбкой сказал Мокки Бакоа, что бандиты вокруг него невольно подались назад, хоть и были на голову-две выше вора.

Я же смотрела только на Талвани.

Чувство несправедливости и тупой, до кишок пробирающей горечи затопило меня целиком, и я вдруг поняла, что никак не была готова к такому. Пусть даже мы столько раз сталкивались с опасностью за эти дни. Мне казалось, если Тилвас или кто-то из нас и погибнет, то точно не в таких обстоятельствах. Это было несправедливо и так... буднично. Он столько лет боролся со своей старой смертью, чтобы вот так прыгнуть и вместо меня поймать шесть смертельных ран — при том, что мы, мягко говоря, не стали друзьями — колкостей в наших беседах было куда больше, чем близости... Хотя нам было о чем помолчать, и о чем пошутить, и каждый раз эти молчания и шутки становились для меня как будто ценнее.

—...Вам конец, — ледяным тоном повторила я вслед за Мокки, чувствуя, как глаза затапливают жгучие слезы.

И, кажется, бандитов пробрало. Если на такую же реплику Бакоа они среагировали мелкими подрагиваниями и лишь лёгкой потерей самообладания, то мои слова заставили их открыть рты и выронить оружие из рук.

Впрочем, мгновение спустя, когда я сморгнула слезы, оказалось, что это не я причина такой моральной разрухи в рядах противников.

Просто бледный как тенистая поганка низинных болот Тилвас Талвани захрипел, сел и окоченевшими пальцами с мерзким хрустом вырвал из своего горла арбалетный болт.

А потом из груди. Еще из груди. Из живота. И так далее.

Каждый раз эту операцию сопровождал фонтанчик алой крови, но уже полсекунды спустя дыры на теле артефактора начинали светиться перламутрово-коралловым цветом — ночь вокруг нас засияла, как день.

Тилвас поднялся во весь рост. Выпрямился.

Потоки света лились от него во все стороны. Глаза нестерпимо горели оранжевым, а вокруг тела вились маленькими смерчами черные искры. Крошки земли, мох и трава как будто бы отползали от Талвани, оставляя артефактора одного в круге тьме и огня.

— Вам... — странным двоящимся голосом начал аристократ.

— Конец, — шёпотом согласились бандиты и сиганули кто куда.

* * *

Мы с Мокки, прикрыв глаза от яркого света, молча смотрели на Тилваса Талвани.

Тилвас морщился, рефлекторно крутя в пальцах вырванный арбалетный болт. Вокруг была тишина и смолянистая чернота лесной дороги, и только он торчал посреди тракта, как свечка, неловко переступая с ноги на ногу. Вдалеке затихали перепуганные вопли разбойников.

— Ты что, раньше не мог сказать, что светишься? — вздохнула я. — Сэкономили бы на фонариках!

— Чтобы ты каждый вечер пыталась меня убить? Это было бы до пепла неразумно, Джеремия. — Талвани усмехнулся. — У тебя слеза на щеке, кстати. Должен сказать, я польщен тем, с какой готовностью ты стала меня оплакивать.

— И не мечтай. Просто от моего противника резко воняло луком.

— Это так не работает, милая. Он же не луковица на ножках.

— Может и луковица. Ты ведь не дал мне его расчленить, чтобы проверить.

— Ну, тем более: плакать не с чего. В случае луковицы ты начинаешь, когда свежий сок вытекает из…

— Да заткнитесь уже, а! — закатил глаза Бакоа, нервно вытирая кинжал о сорванный лист папоротника. Мокки нужна чистота, идеальная чистота и немедленно. До ужаса щепетильный убийца. — Ладно раньше у меня Джеремия треплом под боком была, но когда вас двое никак не умолкнет — это похоже на персональную преисподнюю.

— А ты чего такой злой? — фыркнул Тилвас. — Ты хотел драку — ты получил драку, вор. Что не так-то?

— Мало, — односложно ответил Мокки и, подняв с земли ловко срезанный у кого-то кошель, стал педантично и сухо пересчитывать в нем монетки.

— А еще, — он мрачно крутанул один золотой на ладони, — у нас теперь нет транспорта. И я буду лжецом номер один в этом мире, если не скажу, что меня просто задолбало шляться пешком.

Дилижанса и впрямь у нас теперь не было. Лошади, перепуганные дракой, умчались вместе с каретой. Судьба кучера осталась неизвестной: либо он был мертв, либо ранен, но той ночью на дороге тело мы так и не встретили.

Мокки продолжал брезгливо вытирать испачканное оружие, лицо и руки. Чуть ли не вылизывался, как кот. Тилвас светился еще какое-то время, прежде чем регенерация перешла в более скромную, незаметную глазу фазу.

— До какой степени тебя можно разрезать, пока ты не умрешь? — спросила я, когда издали мы с Мокки перестали быть похожи на двух придурков, поджегших своего товарища.

Артефактор содрогнулся.

— Давай не будем экспериментировать?

— Ну а всё же?

— Я не ящерица: хвост или другую конечность не отращу. И, наверное, будь этих болтов в два раза больше, сил пэйярту на спасение тоже бы не хватило. А если ударить меня прямо в сердце хирургически верным ударом и провернуть — то это верный конец.

— Но все-таки сорвать с тебя амулет — куда проще, чем убивать другим способом, да?

— Да, — кивнул Тилвас. — Поэтому подослать тебя ко мне было действительно мудрым решением со стороны нашего врага… И очень неожиданным. Я расслабился за предыдущие годы в этом смысле.

Я вздохнула и взяла его за руку. Нет, не спешите представить себе романтичную прогулку: просто мне стало интересно, как поживает глубокий порез, оставленный мной за запястье Талвани неделю назад в таверне Ричарда. Как и следовало ожидать, какие-либо следы отсутствовали.

— Мелкие раны затягиваются за четверть часа, — объяснил аристократ. — Большие — дольше. И… Нет! Не надо трогать! — отшатнулся он, когда я по-свойски потянулась к его горлу, чтобы изучить дыру от болта. — Боль настоящая, не усугубляй, будь добра.

— Тебе сейчас больно? — я искренне удивилась.

— О да, — ядовито ответствовал он, рукой проводя вдоль разорванной одежды и ассортимента дырок. — По-твоему, я проветриваюсь? Легкий бриз и свежий ветерок? К сожалению, нет.

Только теперь, снова привыкнув к слабому свету луны над нами, я разглядела, что у Тилваса чуть запали глаза и над верхней губой выступила капелька пота. А пальцы легонько трясутся и, в принципе, он все еще выглядит скорее мертвым, нежели живым. М-да.

— Так и не скажешь, что ты страдаешь, — все же неловко буркнула я.

— Потому что ты не одна тут актриса, гурх тебя побери, Джерри. Я поражен тем, что ты до сих пор не врубилась: я шесть лет всем постоянно вру. Ты в своем долбанном университете училась меньше, чем у меня реальной практики лицедейства!

Я поморщилась, но на сей раз не стала острить в ответ.

Мокки, угрюмо сидевший на дороге, вдруг замер над чисткой кинжалов, а мгновение спуся прижался ухом земле. Выпрямившись, он сладко облизнулся.

— По дороге едет дилижанс, — прищурился Бакоа. — И что-то мне подсказывает, что это те самые ребята с изумрудами, за которых нас приняли по ошибке.

— Что ж, их можно поздравить с безопасной дорогой, — проворчал Тилвас, с неприязнью глядя на свой порванный камзол.

— О нет… — Мокки улыбнулся еще шире, очевидно взбодрившись. — Нет-нет-нет. Потому что теперь их изумруды заберем мы. Нужна же мне хоть какая-то моральная компенсация?

— Я умираю, придурок, — пропел Талвани.

— Умирай в кустах. Мы с Джерри справимся.

— Джерри вроде не любит разбойничать? — двинул бровью артефактор.

Я усмехнулась.

— Тилвас, я все-таки воровка. И да. Изумруды — это красиво. А дилижанс — удобно. Двигай в кусты, и впрямь. Мы с Мокки будем сбрасывать стресс.

— Я бы мог подсказать вам способ поинтереснее, но никто же не спрашивает, — фыркнул артефактор, покорно спускаясь в овраг.

Вскоре у нас снова был дилижанс и несколько приятных мешочков с драгоценными камнями. Торговцев и кучера мы оставили на обочине, мило предложив им продолжить традицию и захватить уже следующую карету. Я не уверена, что они вдохновились, но возражать Мокки Бакоа благоразумно не стали.

* * *

И вот мы в Дабаторе.

Дабатор!

Небольшая плавучая деревушка, круглогодично пахнущая солью и водорослями. Древесно-скрипящий, бутылочно-зеленый камешек в мозаике острова Рэй-Шнарр. Очень, очень снобское место.

Бедное и снобское. Так бывает.

В Дабаторе нет лошадей и кэбов, потому что и земли нет: дома плавают прямо в море, соединенные деревянными настилами, и все это добро держится на огромных цепях и якорях, уходящих к морскому дну.

Чтобы попасть в деревню, ты должен пройти пешком почти милю по деревянному пирсу, тянущемуся от вулканического пляжа Забытой Слезы. И не дай небо тебе выйти в шторм: если тебя смоет волна, никто не нырнет на помощь. Никого рядом просто не будет: в Дабаторе в шторм крепко запирают ставни и жгут витые голубые свечи в честь даллофи — рёхха-покровителя морских пучин.

С берега тоже никто не поможет: он пустынен и дик. Только чайки визгливо кричат на море, а море, рыча, иногда накидывается на них острым гребнем — и белые перья взлетают, как пух.

У входа на пирс стоит покосившийся козырек привратника — мрачного шэрхен с такими длинными волосами, что коса из них доходит ему до пят. Этот шэрхен взял с нас плату за вход (нехилую, изумруды пригодились), перебросился с нами с Тилвасом несколькими вежливыми словами (и артефактор, и я покорно сняли свои колечки иллюзий, чтобы показать ему синие волосы) и совсем не восхитился, узнав, что Мокки — блёсен.

— Блёсны… — сплюнул он.

Бакоа в ответ настолько крепко пожал ему руку на прощанье, что лицо привратника побледнело, а кадык испуганно дернулся туда-сюда.

Мы пошли по пирсу. Небо было серым и низким. Накрапывал дождь, и выглядело все вокруг так, будто у нас октябрь, а не сезон цветения.

— Предлагаю для начала найти ночлег, — сказал Тилвас, оценивая мутно-зеленую воду, булькающую под пирсом.

Мы согласились с этим планом.