Как и было намечено, мы ушли из Лайстовица в пятницу утром. На прощанье Галаса Дарети снабдила нас каким-то невозможным количеством пузырьков и смесей — что-то для Тилваса, что-то для меня.

Только для Мокки у нее не нашлось подарка. Вор оскорбился и в ответ устроил небольшую диверсию: стащил несколько зелий, о чем, впрочем, никто из нас не догадывался до определенного момента, которому еще лишь предстояло наступить…

— Пожалуйста, держи меня в курсе событий, — попросила целительница Тилваса на пороге. — И я бы хотела помочь в какой-то момент.

— Галаса, я боюсь, помощь может потребоваться уже на этапе прямой конфронтации. Вряд ли это то, что ты любишь, — шевельнул бровью Талвани.

— Если бы мы делали только то, что любим, мир был бы достаточно странным местом, — пожала плечами она.

Мы попрощались и уехали на ее лошадях — мы отправим их обратно, когда доберемся до ближайшего города и придумаем себе какой-то другой транспорт. В городке — он назывался Бал-Варал и был населен сплошь горняками — мы собирались разделиться.

Я направлялась в библиотеку, где без зазрения совести должна была украсть экземплярчик «Поучений благого ассасина» — нашей маршрутной карты. Тилвас хотел пойти в банк — снять немного золота со счета, потому что наши финансы подтаяли — ко всеобщему огорчению.

Но Мокки внезапно воспротивился этому:

— Никаких денег, будь добр.

— Да ладно? — хмыкнул Тилвас, глядя на Бакоа сверху вниз. — В тебе что-то сломалось, что ли? Деньги, деньги — прием, прием. Просто хочу напомнить, что это — те самые круглые золотые штуки, которые так любишь.

— Еще сильнее я люблю свободу, — вызверился Мокки в ответ. — Я смирился с тем, что ты накачиваешь Джерри непонятной травой, убирая Якобы Магическую Связь, но ты полный придурок, аристократишка, если... Хотя нет, погоди, — вдруг перебил сам себя вор. — Полный придурок ты в любом случае, это уже даже не аргумент. Но деньги в банке ты снимать не будешь. Потому что для знающих людей это — куда более четкий след, чем какая-то потусторонняя хрень, давшая тебе повод раздеть Коготочка, — последние слова Мокки неожиданно для всех почти прорычал.

Я аж с шага сбилась. Бакоа и сам встал, как вкопанный.

Хм.

Вот это поворот.

— Он тебя Коготочком зовет, серьезно? — Талвани повернулся ко мне с неподражаемым и неподдельным выражением ликования на лице.

— Обычно не зовет, — я почему-то стеснялась посмотреть на вора.

— Значит, сегодня есть особенный повод?

— Спроси у него сам.

— Очень странно, что два таких образованных человека, как вы, не в курсе, что в третьем лице говорить о присутствующем — дурной тон, — крайне ядовито отозвался отмерший Мокки. — Встретимся в пять у фонтана на ратушной площади. Деньги я добуду. Дернешься к банку, артефактор, — я тебя застрелю.

И Бакоа, утопив руки в глубоких карманах шаровар, бесшумно и мгновенно скрылся в узком, почти незаметном переулке.

Мы с Тилвасом переглянулись. Конкретно так, надолго переглянулись.

Уж не знаю, что там происходило за синими зерцалами артефактора, за которыми предполагалось наличие то ли одного, то ли аж двух мозгов — человеческого и лисьего, но у меня все мое пресловутое душевное «спокойствие океана» обрушилось в бездонную впадину, вызвав и цунами, и торнадо, и банальный шторм.

— Он ревнует, — наконец вслух вывел артефактор, растягивая губы в маниакально-торжественной улыбке. — Джеремия, мать твою, Барк, твой психопатичный приятель только что явил нам образец чистейшей, прекраснейшей, я бы сказал — хрестоматийной ревности! Боги-хранители власть предержащие, да это было ВЕЛИКОЛЕПНО!!!

— Да не-е-е-е-е, — притворно отмахнулась я.

— Да ДААА!!! — осклабился Тилвас. — Это ж надо! Прям как по нотам, а. И главное: он ведь сам понял, что мы поняли, что он сморозил что-то, что не хотел. Что его нахрен в секунду мгновенно выдало. Ты вообще оценила, с какой скоростью его сдуло?

— Я бы на твоем месте не веселилась, Тилвас, — я перестала изображать, что не согласна с его вердиктом, и теперь изо всех сил старалась не расплыться в улыбке в ответ. — Ты знаешь, что Мокки делает, когда недоволен?

— Дай подумать. Вредительствует?

Откуда-то с соседней улицы донесся дикий вопль. Тилвас поперхнулся своей улыбочкой. С меня тоже немного спало лицо.

— Не факт, что это Мокки, — с надеждой, но отнюдь не с уверенностью прокомментировала я. — Тут много других бандитов. Но в общем и целом, недовольный Бакоа — это либо очень эффективно, либо очень опрометчиво.

— Мне нравится и то и то, если честно, — признался артефактор.

— Мне тоже, — после некоторых раздумий сказала я. — Судя по всему, я сейчас неправильно выразилась.

— Пожалуй. Я все еще полагаю, как и в первый день знакомства, что твой угловатый друг экстремально опасен. И тем приятнее было сейчас увидеть, как что-то в нем пошло не по плану, — Тилвас был таким довольным, что мне невыносимо захотелось влепить ему в лицо тортом или чем-нибудь еще, просто чтобы посмотреть, как наиболее эпично можно стереть такую физиономию. — Повторять не будем, наверное. Ну, в плане, специально его провоцировать не будем.

— Не будем, — решительно согласилась я.

— Хотя я не до конца уверен, что это все-таки ревность. Может, просто он взбесился оттого, что в доме случилось что-то интересное, пока он отсутствовал.

— Ты же сам сказал: точно ревность, чистейший образец?

— Джеремия, это может тебя шокировать, но иногда даже я ошибаюсь.

— Да ревновал он, эй.

— Не факт.

— Тилвас. Он. Рев. Но. Вал.

— Блин, я слишком тебя обнадежил. Джерри. Ты же сама знаешь: господин Бакоа — полноценный социопат. Может, он какое-нибудь успокоительное забыл с утра выпить, вот и дернулся невовремя. Если бы он был в состоянии ревновать, вероятно, ты бы видела подобные вещи и раньше — вы же давно знакомы. Ну или еще увидишь в нашей поездке. Один раз — это просто случайное совпадение. Оно не говорит ни о чем: ни в ту, ни в другую сторону. Я имею ввиду… Маловато для выводов. Я не хочу давать тебе ложные надежды за счет такой ерунды.

— Тилвас, а Тилвас, — нехорошо прищурилась я, хватая его за воротник рубашки и подтягивая поближе, чтобы он сейчас не посмел отвернуться, спрятав лицо. — Ты меня совсем за идиотку держишь?

— Что? Я? Почему?!

Сама невинность.

— Потому что ты провоцируешь меня.

— Небо голубое, да на что, Джерри?

— На то, чтобы повторить. Повторно сделать что-то, что вызовет ревность Мокки. Или не вызовет. Ты прямо сейчас разводишь меня на что-нибудь… Что-нибудь эдакое.

— Как ты можешь говорить такое, Джеремия! — возмутился он.

Я видела уголок улыбки, старательно припрятанный у него на губах. Я цепко щурилась. Я ждала признания.

Тилвас оскорбленно поцокал языком, оторвал мои руки от своей рубашки, и, пылая праведным гневом, сокрушенно повторил:

— Как ты можешь говорить такое!..

После чего подмигнул и сгинул куда-то в работящие переулочки Бал-Варала.

* * *

Ночь давно опустилась на городок Бал-Варал. Тучи набили небо до самого горизонта, как перезревшие сливы — бутылку вина, и ледяной ветер, шастающий между домами, пьянил головы и склонял ко сну.

Я сидела за угловым столиком таверны «Веселый висельник» и, позевывая, дочитывала украденную книгу. Вокруг меня на грубом деревянном столе полукругом стояли пустые кружки из-под самых разных напитков: в своем вынужденном читательском запое я перепробовала чуть ли не все меню. Подавальщик уже трижды менял свечи у меня на столе — в такой глуши не было маг-светильников, и я иногда задумчиво скребла ногтем лужицы подтаявшего воска.

Рядом дремали Тилвас и Мокки. Тилвас спал сидя, расслабленно откинув затылок на стену, и одна прядка растрепанных каштановых волос упала ему на глаза так, что мне очень хотелось ее поправить.

Мокки, наоборот, бахнулся лбом на сложенные на столе руки. Иногда он вздрагивал во сне, и один раз так дернул ногой под столом, что коленкой врезался в мое колено. И замер. Теперь я не шевелила этой ногой, хотя она уже прилично затекла.

Бакоа, как и обещал, раздобыл нам денег — и судя по тому, что нам не пришлось бежать из города немедленно, он сделал это достаточно незаметно, хотя сумма оказалась внушительной. Тилвас весь день бился над формулой переселения, и судя по вороху разорванных бумаг, высящихся перед ним, ничего у него не получалось.

Других посетителей в таверне в этот поздний час не было. Нам бы тоже уже стоило разойтись по комнатам, но я слишком увлеклась чтением и не заметила наступления темноты, Талвани, видимо, так же сильно погрузился в работу, пока не отрубился, а Мокки… Мокки вообще был на как иголках: лихорадочное остервенение сквозило в каждом его жесте, и мне все сильнее казалось, что добром это не кончится. Ревность виновата или нет (скорее, все-таки, нет), но у темпераментного папочки воров наступала беспокойная фаза его психического (не)благополучия. Насколько я его знаю, в ближайшие дни он станет совершенно бесчувственным и агрессивным, будет мыть руки по пятьдесят раз и педантично соблюдать симметрию в предметах, а если кто-то случайно толкнет его — он вполне в состоянии сломать неосторожному человеку руку и расхохотаться. В гильдии в такие периоды все ходят по струнке и работают впятеро усерднее, за неделю-две (дольше маниакальные фазы Мокки не длятся) делая чуть ли не годовую выручку. Но братьев и сестер Полуночи под рукой нет, так что отдуваться придется нам с Талвани.

Подумав над этим еще немного, я все-таки убрала свое колено от колена Бакоа.

Я дочитала последние строки книги: «И хранительница Дану, протянув мне руку на прощанье, сказала, что никогда еще у нее не было такого настойчивого спутника, как я, и она счастлива, что теперь я решил написать книгу о наших путешествиях, пусть даже это значит, что я больше не буду сопровождать ее. Глубоко вздохнув и счастливо улыбнувшись — ибо ей нужно было преподать мне урок смелости перед выбранным решением, — она ушла, не оборачиваясь, и вскинув две руки в кулаках над головой. «Свобода!» — крикнула Дану, и голос ее был полон ужаса перед грядущим одиночеством. Но я знал — я должен написать эту книгу и донести будущим поколениям всю мудрость моей богини. Так что я крикнул «Благость!», заставив богиню вздрогнуть, зашел в дом, взял стопку превосходного пергамента и, обмакнув деревянную палочку в чернила, начал писать…»

Я закрыла «Поучения благого ассасина» и задумчиво побарабанила пальцами по вощеному корешку. Так, надо будить парней и рассказывать им о наших опциях. Я снова посмотрела на прядку волос, так маняще упавшую на глаза Талвани, но одернула себя и только тихонько прочистила горло, собираясь сказать: «Подъем!».

Но тут проснулся Мокки Бакоа: с урчащим стоном потянулся, одновременно выбрасывая по сторонам сразу все конечности, пальцы и даже отмычки в сладкой истоме, зевнул, пристально посмотрел все на ту же Тилвасовскую прядь и резко сдул ее, перегнувшись через стол.

Тьфу ты. Увели игрушку.

— От тебя табаком воняет, — мгновенно отозвался артефактор, открывая глаза.

— Сейчас еще и вином будет, — снова зевнул Бакоа, деловито заглядывая во все подряд кружки в поисках хотя бы одной не пустой.

— Я бы сказала, что у нас всего одна приличная опция по поиску святых кораллов, — протерла глаза я и махнула рукой подавальщику, чтобы принес кофе.

Ночь за окном медленно перевоплощалась в утро. Она снимала черные тени аллей и острые каблуки преступных кинжалов, смывала алые губы-фонари, пушистые ресницы полночных шепотов — заменяла все это на розовую комбинацию рассвета, тапочки пушистых облаков и душистую росу пробуждающихся тут и там розовых клумб. Я завидовала ее обновлению и спешила закинуться хотя бы кофе, раз закинуть саму себя в постель пока что не вариант.

— Согласно книге, Дану и ассасин точно видели коралловые рифы в четырех местах: в Жемчужном море (это нам не подходит), у атолла Невервайл (тоже), в ста километрах к югу от Пика Волн (уже лучше, но все еще далеко), и неподалеку от Дабатора. Буквально в нескольких километрах от берега. Собственно, вот эта опция кажется мне наиболее удачной.

— Дабатор — это ведь плавучая рыбацкая деревушка на восточном побережье острова, верно? — припомнил Талвани, отпивая глоток горяченного капучино. Я кивнула. — И впрямь неплохо. Отсюда всего два дня пути: тогда предлагаю поспать и двинуться туда.

— Поддерживаю. Мокки, ты чего?

Вор так мрачно смотрел в кружку, будто увидел там в отражении врага. В принципе, в какой-то степени так и было, наверное, ведь у всех нас есть претензии к собственному «я», но…

— Ничего, — яростно прошипел вор и встал так резко, что весь стол подпрыгнул, зазвенев посудой.

Он сорвал с ремня шароваров и чуть ли не с вызовом швырнул в меня мешок с золотом:

— Расплатитесь. Я спать. Выезжаем в полдень.

Мокки скользнул по мне, а потом по Тилвасу настолько невидящим и одновременно ненавидящим взглядом, что я даже растерялась. Не успел кто-либо что-то сказать, как Бакоа быстро и бесшумно исчез из обеденного зала — причем провернул свой уход в воровском стиле, утонув в тенях.

— Это что сейчас было? — нахмурился Тилвас.

Я помотала головой: прах его знает…

— Пойдем тоже спать? — вздохнула я, отставляя недопитую чашку.

— Это приглашение? — осклабился артефактор и подмигнул.

Я скорчила рожу.

— Нет, серьезно, учитывая, что у нашего лохматого друга психика разъезжается по швам, мне просто опасно ночевать с ним в одной комнате. А на третью у нас уже не хватает бюджета.

— Иди к гурху, Талвани.

— Да, по сути, к нему и иду, — закатил глаза аристократ. — Гурхи — это ведь те сумасшедшие и глазастые степные сущности, которые выворачивают кости путешественникам, забывшим поприветствовать их перед сном? Чем-то похоже на Мокки.

Я усмехнулась и пожелала ему доброго, и, главное, безопасного утра.