В этой части своего рассказа Тилвас Талвани надолго замолчал.

Мы втроем дошли до края долины Лайстовиц, и теперь земля перед нами обрывалась куда-то вниз. Там, невидимая в темноте, бурлила вода из водопада, ревевшего по другую сторону ущелья. Водопад был высоким, маслянисто-черным и опасным в ночи. Мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть его верхушку и гребень горы. Наверное, он куда выше, чем та скала, с которой упал Тилвас шесть лет назад. Но даже если так, больно представить, что Талвани чувствовал во время падения. И, конечно же, после него…

Взъерошенный Мокки вытащил из кармана флягу, которую прихватил в избушке целительницы, и без слов протянул ее артефактору. Тилвас улыбнулся, будто оттаивая от своих темных воспоминаний. Он приподнял фляжку, салютуя, но пить не стал.

— В общем-то, мы оба тогда ошиблись, — сказал аристократ уже бодрее. Он сел на краю ущелья и свесил ноги в пустоту. — Я, когда пытался провести ритуал. И пэйярту, когда сказал, что не может погибнуть, потому что он дух.

Тилвас подобрал какую-то палочку и на рыхлом клочке земли нарисовал большой круг, а в нем кляксу.

— Ритуал подселения происходит следующим образом, — объяснил он. — У Артефакта Объединения есть внешняя часть и внутренняя, на них нарисована схема-маршрутизатор, зачарованная под конкретного рёхха. Колдун шепчет заговор, и рёхх добровольно входит во внешнюю часть. После этого вставляется внутренняя часть, и схема зажигается, отмечая маршрут. Колдун надевает амулет на клиента, и рёхх перетекает в него. Это по плану. У нас же получилось прах знает что. Амулет с вороном не был оригинальной запчастью, схема на нем отсутствовала, да и форма подкачала. Пэйярту равен обычному рёхху, умноженному примерно на тридцать, Артефакт не предназначался для такой мощи. Я понятия не имел, какой заговор читать, а еще я, как бы, умирал, поэтому прошептал что-то почти наугад, вкачав в заклинание всю свою оставшуюся энергию и благополучно отключившись. Белого Лиса это не смутило: он «зашел» в Артефакт и… — Тилвас вдруг коротко хохотнул. — Застрял. Будто хвост прищемило. Дверью. Межпространственной.

Мокки тоже было хмыкнул, но аристократ погрозил ему пальцем:

— Не вздумай ржать, Бакоа. Над собственным горем могу смеяться лишь я сам.

— Да не больно-то и хотелось. Я чихнуть собирался: у меня аллергия на лис.

— С каких это пор? — прищурилась я.

— С пятницы. Аккурат когда ты заявилась в мою гильдию с этим придурком.

Тилвас стер с земли свой рисунок и бросил палочку вперед, где ее тотчас сломали и закрутили тугие струи водопада.

— В общем, застрявший пэйярту не обрадовался и попробовал выйти обратно. Ритуал не предполагал такого трюка. Лис упирался, а пэйярту — это ведь не шутки. Он так упорствовал, что… Хм. Представьте себе эффект от разорвавшейся резинки в каком-нибудь мучном окружении. Взрыв. Сумятица. Полная неразбериха. Мы с пэйярту смешались, перепутались и слились в одну сущность, расколотую между моим телом и амулетом. — Он похлопал по украшению в виде двуглавого ворона. — Поэтому я умираю, если снять медальон. Ко мне не только возвращаются старые раны, но еще нас с пэйярту как бы разрывает. Причем обоих. Однако в тот момент ритуал казался величайшей победой… Когда я очнулся, я понял, что мое тело излечилось. А еще я был очень, — он ухмыльнулся, — очень доволен собой. Чуть ли не впервые в жизни. И вообще неприлично хорош.

— То есть ты утверждаешь, что завышенная самооценка досталась тебе от лиса? — я вскинула брови.

Тилвас прищелкнул пальцами и указал на меня в стиле «бинго!».

Я села на край ущелья рядом с ним. Прохладные брызги водопада долетали до наших лиц, остужая воспоминания.

— Тилвас, так ты все-таки скорее рёхх или человек? Галаса сказала — второе, но… — я пожала плечами.

Он отзеркалил мой жест.

— Давай сойдемся на том, что я — экспериментальная модель? — грустно усмехнулся он. — Впрочем, если судить по памяти, опыту, желаниям и манерам держаться в обществе (за редкими игривыми исключениями) — то я человек. Лисья сущность будто разлилась по черно-белому рисунку моей жизни, окрасив его в новые цвета, но не изменив сюжет. Думаю, получилось весьма органично. Хотя со стороны я могу казаться персоной с раздвоением личности: так резко меня мотает от мягких контуров человеческой натуры к ярким краскам животной сущности.

— Да уж, это мы заметили.

— Молодцы, сто баллов в зачетку. А вот в Ордене, к счастью, никто не обратил внимания. Внешняя часть Артефакта Объединения разрушилась после ритуала, и мне пришлось возвращаться с пустыми руками, надеясь, что я смогу обмануть сэра Айтеша. Иначе, согласно кодексу, меня бы просто отдали под суд и казнили. С ложью все прошло легко: тут лисья сущность показала себя во всей красе. Я подстраховался: перед тем, как уезжать с острова, устроил небольшое крушение на рыбацком судне. Благодаря этому у меня было много свидетелей того, как я отчаянно тону и теряю все свои вещи, которые тотчас утягивают подводные зыбучие пески. Я и моряки чудом спаслись, но вот мой рюкзак — увы. В нем якобы был и Артефакт — так я сообщил в Ордене. Про птичку слявкойли я сказал просто: не нашел. Я успешно выдержал все собеседования и тест на маг-детекторе лжи, а потом со стыдом направился в комнату стирания памяти — такова финальная ступень для неудавшихся кандидатов. По идее это было секретом — но мне-то о нем умудрилась сболтнуть Галаса Дарети… Так что я заблаговременно написал себе подробное письмо с рассказом о произошедшем. В итоге Орден остался разочарован моей неудачной поездкой, но не затаил зла. И тогда для всего мира я стал легкомысленным аристократом, а сам подпольно придумывал, как все-таки снять с себя медальон и объединиться с застрявшей в нем частью… Быстро выяснилось, что для этого нужно знать Артефакторство, поэтому я углубился в эту науку. Я учился у лучших, но инкогнито. Бесконечно практиковался. Даже зáмок продал, чтобы расплачиваться за такое… хобби. Собственно, так и прошли для меня эти шесть лет.

Мокки пожал плечами:

— Шесть лет — немалый срок, аристократишка. Почему бы просто не смириться с украшением и не жить с ним в свое удовольствие? Я так понимаю, в целом у тебя все хорошо.

— Я бы так не сказал, — покачал головой Тилвас. — Во-первых — и это самое очевидное — мне очень не нравится то, что у меня на груди находится вещь, потеря которой может меня убить. Даже если большинство людей не в состоянии коснуться медальона, я в теории могу зацепиться за что-то типа колеса кареты или потерять его в море. Неловко получится. Во-вторых, о теплых обнимашках можно забыть, ведь всех, кроме Джерри, шарахает током, а Джерри появилась на сцене недавно и скорее обнимет фонарный столб, да?.. — он быстро стрельнул в меня глазами, и я сделала вид, что оцениваю перспективы.

— Столб не так уж и плох, — подытожила я.

Ответом мне было довольное фырканье. Чего еще от тебя ждать, воровка? Я так и знал, я люблю пикировки, Джерри.

— В общем, в отсутствии объятий моя чуткая лисья душа страдает: я так хотел испытать человечность! И где? И что? Но продолжим список моих недовольств. Его третий пункт гласит: амулет действует, как ограничитель. Все воспоминания, а также большая часть рёххова могущества застряли в нем.

— А вчерашнего могущества тебе мало, что ли? Не наглей, — возмутился Мокки, морщась при воспоминании о паучьем подземелье.

Тилвас проигнорировал его реплику. Просто продолжил, вновь перейдя на серьезный чеканный тон:

— Ну и в-четвертых, представьте, что амулет — это как отрезанный палец. Сразу пришить его можно. А вот какое-то время спустя — уже не получится. Но у нас в уравнении — не палец, а часть души. С каждым годом мне все больнее жить без нее. Это почти физическое ощущение потери. Как… вечный холод. Будто у тебя внутри — ледяная иголка, и она с шорохом проворачивается в тебе денно и нощно, и что бы ты ни делал, где бы ни был — ты слышишь этот шорох, похожий на тихие, с ума сводящие шепоты мёртвых из-подо льда. Ты можешь заткнуть уши, закрыть глаза — но ты слышишь это бормотание смерти и беззвучные шаги, уходящие за горизонт. И когда часть, заключенная в амулете, окажется слишком далеко, перейдет невидимую грань — мы погибнем. Лис и я. — Глухо закончил он.

Тилвас откашлялся, ловко поймал пролетающего мимо светлячка и вновь отпустил его мгновение спустя.

— А что касается могущества, Мокки… В том-то и беда. Вчера я насильно постарался вытянуть свои силы из амулета, фактически, призвать самого себя, будто отдельного духа. И, как помнишь, последствия неприятные, — Тилвас поморщился, поочередно глядя то на свои замотанные бинтами пальцы, то на треснувший медальон. — Видите эти искорки? — он указал на крохотные мерцающие точки, просачивающиеся сквозь раскол. — Грубо говоря, я теперь не только расщеплен, но еще и истекаю кровью. Точнее, энергией. И если это не прекратить, я просто умру. И у меня в запасе уже не несколько месяцев, как предполагалось раньше, а несколько недель. А то и меньше.

Тилвас замолчал и, сцепив руки замком на затылке, упал назад, на траву.

* * *

Густой изумрудный клевер примялся под аристократом волной. Луна выплыла из-за туч, и в ее серебристом свете мне почудилось, что по лицу Тилваса бродят призрачные тени. Я вдруг подумала, что он стал мне гораздо ближе после своего рассказа. Не просто понятнее — по всем формальным составляющим, — а именно ближе. Ледяная игла внутри, отмеряющая время. Шуруп вечного холода, который всегда с тобой — в любом даже самом счастливом моменте. Смерть — это зашитый в людей сюрприз, специальная начинка в фирменном блюде жизни, которую ты обязательно надкусишь, но никогда не знаешь, когда и как…

Я устроилась, обняв себя за колени, и свежий ночной ветер играл моими волосами. Мокки раскачивался назад-вперед, сидя на самом краю утеса. Тилвас, казалось, уснул, вымотанный своей исповедью.

Так забавно.

Я не помню, говорила я вам это или нет, но в какой-то момент на свадьбе в Опаловом замке я была особенно зла на Тилваса Талвани — и, заодно, на себя. Я тогда заметила, насколько легко мне общаться с Тилвасом: перекидываться цитатами из древних книг, исполнять сложнейшие этикетные выкрутасы, залихвацки ругаясь в паузах, с одинаковым интересом смотреть на какую-нибудь изысканную финтифлюшку на гербе — потому что мы знаем ее происхождение. Мы взрослели в похожих условиях богато-интеллектуальной жизни и, кажется, относились к ней с одинаковым расслабленным пренебрежением. И меня это одновременно привлекало и бесило в артефакторе. Страшно бесило, потому что от него веяло той жизнью, которую я потеряла в Зайверино. В некоторых наших перебранках я ругалась не по сценарию, а от души — я действительно… завидовала ему. И злилась.

А теперь…

Я покосилась на аристократа и осторожно прислушалась к своим чувствам. (Привычка самоанализа: лучшая привычка истинных шэрхен). Мне казалось, сейчас я пойму, что вместо раздражения во мне поселилось сочувствие, но…

О. Нет, смотрите-ка!

Он меня все еще бесит. Даже сильнее.

Но теперь из-за того, что так сладко вырубился, оставив меня в растерзанных чувствах после своего рассказа.

— А ну подъем! — рявкнула я, больно щелкнув Тилваса по лбу.

Он мгновенно открыл глаза — внимательные и настороженные.

— Твоя история не закончена.

— М-да? А по-моему, вполне закончена. Это называется открытый финал.

— Открытые финалы идут нахрен! Рассказывай дальше.

— Что именно?

— Как мы будем тебя спасать.

— «Мы»? Мне нравится, — осклабился Тилвас.

— О, нет, поверь, тебе не понравится, — фыркнул Мокки.

Тилвас изумленно к нему обернулся:

— У нас настолько широкое «мы»?

— Пока я с тобой, у меня набегают проценты за переработку, — вор пожал плечами. — Ты ведь не потратил все деньги с продажи замка, придурок? Иначе мне придется попросить что-то поинтереснее. Например, своего рёхха внутри.

— Даже не думай! — вдруг рявкнул Талвани так жестко, что я вздрогнула, а Мокки, до того равнодушно сидевший спиной, заинтересованно обернулся.

— Больше никаких рёххов внутри, — холодно сказал артефактор. — Ни у кого. Ни ради спасения, ни как-либо иначе.

— Почему? — нахмурилась я.

Аристократ пружинисто поднялся, сложил руки на груди и посмотрел на меня сверху вниз.

— Когда мы встретились, я действительно не знал, кто мог заказать мое убийство. Но постепенно появлялись детали, и теперь я практически уверен: за нами охотится кто-то из характерных рёххов в теле человека. Он очень силен и хитер. Мы — не первые его жертвы. Он уже заставил исчезнуть двух людей с подселенными младшими рёххами: так, что территории, которым они покровительствуют, внезапно иссохли и погибли... Раньше такого не случалось, — объяснил артефактор Мокки Бакоа. — Что-то могло исчезать из мира природы, но само, постепенно. Сами духи бессмертны. А теперь — наш враг что-то делает с рёххами в людях, и этим влияет на весь мир духов и плотный мир.

Тилвас вновь перевел взгляд на меня:

— Мы с тобой — новый объект его охоты. Он знает, кто я, и знает мою историю. А еще он знает твою историю, Джеремия Барк. Он выбрал тебя для моего убийства специально, потому что он понимал, что ты сможешь коснуться моего медальона...

Тилвас прикусил губу и продожил чуть ниже:

— Ведь он сам подарил тебе эту силу… Тогда. В Зайверино. Пять лет назад.

Мне на щеки будто плеснуло горячей водой. Пальцы онемели. Я не могла ничего сказать, голос просто исчез, и только сердце сумасшедше колотилось, а шрамы на спине как будто извивались, смеясь.

— Зачем? — невозмутимым тоном поинтересовался Мокки.

Тилвас ответил ему так, будто это я задала вопрос: обращаясь ко мне, смотря на меня.

— Он хотел жить в тебе, Джемерия Барк. Он готовился овладеть тобой. И хотя у него не получилось, он все еще считает тебя своей добычей. И присматривает за тобой.

Я резко вскочила на ноги. Голова кружилась. Будь я чуть менее ловкой, упала бы назад, в рычащую мглу водопада.

Тилвас потянулся ко мне, чтобы поймать, но я рявкнула:

— Не трогай меня! Отойди!

— Джерри?

— «Подарил», значит, да?! — я металась на краю ущелья, словно кошка, попавшая в западню. — «Подарил мне силу» твой друг, я правильно расслышала? «Овладеть» хотел? Серьезно? «Присматривает»?! Это так теперь называется?!

Тилвас сквозь зубы выругался.

— Я просто так выразился, Джерри, — он вновь настойчиво протянул ко мне руку, с опаской глядя на землю, крошащуюся вниз под моими ногами.

Я зарычала:

— Не вздумай касаться меня, рёхх! — последнее я слово я почти выплюнула, с ужасом чувствуя, что в глазах собираются слезы злости и страха. — Не подходи ко мне, не смотри на меня и только попробуй до меня дотронуться! Я убью тебя, слышишь?! Я действительно тебя убью. Как убила Дерека. Как убью всех, кто посмеет причинить мне боль. Мне плевать, сколько вас, и какие у вас способности. Я вас всех уничтожу, я сотру вас с лица земли — я клянусь тебе, я смогу, только троньте.

— Джерри… — выдохнул Тилвас.

— Мать твою, Джерри, ты уже перебарщиваешь, — скороговоркой выпалил нахмурившийся Мокки.

Я судорожно втянула ноздрями воздух, сама оттолкнула от себя Тилваса двумя руками и побежала прочь.

Быстро. Еще быстрее.

Сквозь полночную долину, под вой далеких волков, по прохладной траве босиком. Мысли путались. Спина горела. В голове я вновь и вновь слышала тихий смех и мурлыкающий голос Дерека: «Дорога-а-а-я…». Ровно с той же интонацией, с какой Тилвас поёт: «Джереми-и-и-и-я…». Их образы начали путаться, соединяться в моем мозгу, воспаленном паникой, болью, усталостью, возможно — банальным безумием человека, однажды попавшего в беду…

В глубине души я всегда знала, что Дерек — на свободе. Что эта сущность никуда не делась, что она бродит по острову, скребет когтями кору старых буков и облизывается на луну. Что ее губы покрыты кровью, а пальцы помнят растерзанные тела моих друзей. Я знала: зло существует.

Но я думала, что я живу в воровской тени, спрятанная от него. Я думала: я в безопасности.

Я бежала до тех пор, пока не споткнулась о какую-то корягу и не упала. Тогда вместо того, что подняться, я свернулась калачиком на влажной земле, закрыла глаза, зажала виски руками и долго, долго беззвучно рыдала во тьме.

«Дорога-а-а-а-я….»