Впрочем, длилось это недолго.

Что ни говори, а логика у Мокки тоже присутствует: убивать того, кого только что спасли, и кто хранит нужную тебе информацию — довольно глупая затея.

Тилвас тоже это понимал, поэтому даже особенно не сопротивлялся нападению. Просто переждал внеплановый лимфодренажный массаж, а потом с издевкой спросил:

— Угомонился, Бакоа? Тогда слезай, будь добр. Или близость ко мне — необходимый элемент твоего душевного спокойствия?

— Я просто мечтаю о том дне, когда все это закончится, и я наконец тебя грохну, — с чувством сказал Мокки, напоследок пиная артефактора. — Сделаю чучело, поставлю при входе в гильдию. Будешь всем улыбаться и махать в стиле старой сенаторши Бесты[6].

— Гадость какая. У тебя совершенно нет вкуса, вор. Напомни, я порекомендую тебе учителей: такую фантазию нужно направить в хорошее русло, — поморщился Тилвас, садясь и глядя на собственный амулет в виде ворона.

При виде трещины, пошедшей по стеклу, аристократ побледнел и прикусил губу:

— Sakken… — пробормотал он.

— Тилвас, — я спрыгнула с печи. — Мне кажется, самое время для правды. Всей правды. Ты обещал.

Талвани поднял на меня свои удивительные глаза того странного сине-зеленого оттенка, по которому не поймешь — теплый он или холодный. Как и по самому Тилвасу, впрочем.

— Ты права, — наконец хрипло сказал он. — Тем более, времени у меня осталось совсем немного.

— Это еще что значит?

Вслед за колдуном я посмотрела на его амулет. Мокки тоже недоуменно сощурился на двуглавую птицу, сувенир с острова Нчардирк. Из крохотной трещины на ее шее будто просачивались какие-то слабые мерцающие искры — и растворялись в теплом воздухе натопленной избы.

Талвани не ответил на мой вопрос.

Он встал, вытянувшись во весь рост, и уточнил:

— Может, прогуляемся? На ходу думается лучше. Не говоря уж о том, что так легче рассказывать о своем прошлом: появляется приятное ощущение, будто ты оставляешь его за спиной шаг за шагом.

— Это иллюзия, — жестко отрезала я. А потом смягчилась: — …Но я тебя понимаю.

— Вся жизнь — одни сплошные иллюзии, что поделать. Остается только выкачивать из них максимум, сшивая «под себя».

Мы вышли в ночь.

* * *

Рассказ Тилваса Талвани

На бытовом уровне колдовству может научиться практически каждый — было бы время, упорство и желание. Но некоторые изначально рождаются с теми или иными магическими способностями.

Так, есть люди, одаренные (или, скорее, проклятые?) даром видеть наиболее вероятное будущее, есть те, кто, наоборот, видит чужое прошлое — как Галаса Дарети, например. Есть те, кто понимает шепот деревьев, и те, чьему обаянию сложно противостоять, есть оборотни, в конце концов. Способности бывают очень разные, у кого-то они развиты сильнее, у кого-то слабее. Кто-то пользуется ими, другие — игнорируют.

Я, Тилвас Хлогорун Талвани, наследник угасающего знатного рода, тоже родился с определенным даром. Очень редким.

А именно: я вижу скрытые сущности из мира духов. Все невидимые и бесплотные существа, в изобилии населяющие Шэрхенмисту, не представляют для меня секрета. Я чувствую их, находясь рядом, я вижу их, даже если они не хотят показываться, и я могу взаимодействовать с теми из них, кто обычно никак не пересекается с людьми (собственно, последнее касается рёххов). Грубо говоря, у меня есть доступ к пласту реальности, в котором они существуют. И в первую очередь это касается духов природы, в чье существование большинство шэрхен вообще не верит.

В детстве, помню, всё это дико напрягало моих родственников. Я мог часами пялиться в пустой угол комнаты, и угукать, и смеяться, и рыдать, а чуть позже — возбужденно и деятельно рассказывать пустоте о своем дне, и спрашивать ее мнения…

— Кто там, Тилвас? — обеспокоенно спрашивала нянюшка. — Там никого нет!

— Есть! Там черный человек с оленьими рогами! — восторженно объяснял я. — Вон, прямо у окна!

— Нет, Тилвас, там никого нет, тебе кажется!

— Есть! Вот! Он шагнул к тебе, он стоит у тебя за спиной — ну посмотри в зеркало, ты что, не видишь?!

Нянюшки увольнялись одна за другой.

Когда стало ясно, я действительно вижу, а не обладаю излишне живым воображением, старый колдун Хавэций Осгилиар, друг моего давно почившего деда, посоветовал мне не распространяться на эту тему.

— Оборотная сторона любого дара в том, что несет за собой соблазны для других и искушения для тебя, — сказал он.

Скажем так: я послушался его частично. Свой дар я не афишировал, но иногда в личных беседах не скрывал. Плюс, на тот момент я еще не знал, что вижу рёххов — в городах духи природы не водятся, а в том, чтобы созерцать и шпынять мелких сущностей, живущих бок о бок с людьми, большого достоинства я не видел.

Хотя, возможно, лучше сказать иначе: мне нравилось иметь тайну. Тайны — лучший на свете парфюм, привлекательнее феромонов.

После школы я поступил в университет имени Рэндома, на факультет Тварей, Духов и Сущностей. Я думал, среди моих однокурсников наверняка найдется кто-то еще с таким даром, но я ошибался. Однако духов могла видеть госпожа Галаса — наша преподавательница по Целительству. Мы выяснили это в один осенний день, когда, не сговариваясь, объявили волонтерскую охоту на злокозненного духа гаэко. Это такое не очень приятное существо, которое высасывает энергию из тех, кто, по его мнению, пытается предстать храбрецами во мраке ночи, хвастаясь бесстрашием — несмотря на тьму, одиночество и тишину этого времени суток. Короче, дух — радикальный блюститель порядка. Гаэко было чем поживиться в университетских стенах, и многие студенты ходили выжатые, как тряпки — они винили наши роскошные празднества, но на деле их тихо подъедал гаэко.

И вот я решил его отловить, и госпожа Галаса Дарети решила сделать то же самое, и мы столкнулись как-то ночью в Гранатовой Библиотеке с заклинаниями и дерюжными мешками наперевес, и, успешно отловив гаэко, подружились.

— Я предпочитаю не рассказывать о своем даре никому, — сказала Галаса. — Я не хочу как-либо с его помощью влиять на мир. Этот инструмент кажется мне неправильным.

— О моем даре здесь знает только декан, — пожал плечами я. — Я сказал при поступлении. Надеюсь, подкинут пару баллов!

— Значит, однажды за тобой придут, Тилвас.

И они пришли.

Это случилось на последнем курсе, в самом конце обучения.

* * *

После слов целительницы я невольно ждал чего-то плохого.

Однако человек, который однажды вечером постучался в мою спальню, выглядел безобидно: хрупкий седовласый старичок в мягком джемпере с замшевыми локтями. В страшных сказках таких «профессоров» обычно убивают первыми. Старик был энергичным и явно увлеченным своим делом, его добродушные глаза прятались за огромными круглыми очками, а на пальце правой руки виднелась мозоль от частого письма. Посетитель смотрел на меня с невиданной надеждой.

Он представился сэром Айтешем и пригласил меня прогуляться по Пику Волн.

— Если мне не солгали, молодой человек, — дребезжаще, но дружелюбно говорил Айтеш, — то вы просто прекрасно подходите для одной замечательной работы! Милый Тилвас, вы когда-нибудь слышали об Ордене Сумрачной Вуали?..

Но не успел я ответить отрицательно, как старичок разулыбался и замахал руками:

— Впрочем, конечно, не слышали! Ведь это одна из самых тайных организаций в стране. Если бы вы сейчас сказали: «Да, я читал о ней вчера в вечерней газете», то я сначала бы поперхнулся, потом бы пережил инфаркт, а под занавес был бы вынужден немедленно принять меры — и по отношению к вам, и по отношению к себе… Ведь это я — глава Ордена, и в том числе я обязан регулировать его секретность. Это мой высший долг. Тилвас, не буду томить вас и сразу скажу, как есть. Орден Сумрачной Вуали занимается тем, что подселяет рёххов в людей. Это происходит исключительно по взаимному согласию и приносит обеим сторонам выгоду — хотя мне больше нравится говорить, что это помогает рёххам и людям. Специалисты с вашим даром нужны нам, потому что только вы можете взаимодействовать с духами природы и тем самым организовывать первый этап подселения.

…Несмотря на то, что сэр Айтеш выглядел немного сумасшедшим, дальнейшее общение показало: он говорит истинную правду. Это действительно был один из самых влиятельных людей Шэрхенмисты.

У меня, конечно же, имелся миллион вопросов и подозрений, но старичок в зеленом джемпере успешно ответил на все. Постепенно: мы встречались несколько раз, проводя за беседами долгие часы.

Оказалось, что Орден Сумрачной Вуали существовал уже много столетий. Причем организовал его не кто иной, как один из моих предков по имени Тулли Талвани. Я, конечно, мгновенно заподозрил в происходящем некий мошеннический подтекст: это еще что за совпадения? Но оказалось, что это, скорее, закономерность: редкий дар общения с духами часто возникает в одних и тех же семьях, передаваясь по наследству сквозь века.

На личном опыте — его жена умирала от неизлечимой болезни — мой прапрадед Тулли выяснил, что, если подселить рёхха к человеку, то тот выздоравливает от всех болезней, а рёхх получает невероятный, ценный опыт — возможность побыть материальным существом с плотным телом.

— Вы даже не представляете, милый Тилвас, как интересно духам природы почувствовать себя по-настоящему живыми, — объяснял сэр Айтеш. — Для них это — самая волшебная магия. Чудесатое колдовство!

— А что происходит с сознанием? Как они делят тело? — хмурился я.

— Человек остается главным. Рёхх сидит в теле, как будто в театре, но у носителя появляются некоторые его черты. Например, одна мой знакомая с мышкой флейкой внутри очень полюбила тыквенные семечки, зато кошек теперь терпеть не может.

— А если рёхх захочет взять власть над человеком?

— Не сможет. Да и не захочет! Для рёхха такой концерт — жизнь — это само по себе настоящее чудо. К тому же, мы подселяем только самых миролюбивых духов: мышек, птичек, ящерок… Да еще и берем с них миллион ненарушаемых клятв. К характерным рёххам нашим кодексом запрещено даже приближаться, потому что они, конечно, могли бы наворотить дел. Да и человек с сильным рёххом окажется… негармонично могущественным, — пожал плечами Айтеш. — Впрочем, те характерные рёххи, с которыми мы все же успели встретиться, и сами не хотят соединяться с людьми. Они презирают нас, считают неповоротливыми и гниющими кусками мяса, обреченными на разложение с самого момента своего появления на свет. Зачем им такая обуза?

Я непроизвольно вздрогнул, услышав такое неприятное и, в то же время, четкое определение.

— А к кому вы подселяете рёххов? — уточнил я.

— К тем, кто смертельно болен, и кого мы не можем вылечить другими методами. Да, Тилвас, это действительно сложно, — старичок поднял ладонь, не давая мне задать новый вопрос, — понимать, что с помощью духов можно помочь далеко не всем, ведь больных больше, чем рёххов. Дух подселяется навсегда: он освободится только в момент смерти человека, потому что иначе все болезни, которые лечит магия рёхха, мгновенно вернутся. Но я верю, что лучше так, чем никак, — сэр Айтеш помолчал, прежде чем со вздохом добавить: — Пусть даже наш выбор построен на циничных рассуждениях о том, чья жизнь сейчас особенно нужна обществу… И все же. Если у тебя есть двадцать ампул с лекарством и сто умирающих, будет очень глупо выбросить эти ампулы вместо того, чтобы спасти хоть часть людей, так я считаю.

Позже я узнал, что эта реплика была завуалированным упреком госпоже Галасе Дарети, которая в свое время категорически отвергла приглашение в Орден. Галаса верила, что, если кому-то суждено умереть — он должен умереть, и приплетать сюда духов — дурная затея, противоречащая некоему всеобщему замыслу.

— Тем более, они ведь не смотрят в глаза тем, кого не вылечат, — говорила целительница. — Организация тайная, о ней узнают лишь те, кому повезло.

— А разве это так уж важно — смотреть в глаза? — возразил я. — Иногда лучше не знать.

— Знать нужно всегда.

— По-вашему, они злодеи? — я загадочно подвигал бровями.

— Нет, совсем нет, — со вздохом признала Галаса. — В Ордене состоят нормальные люди, которые верят, что делают доброе дело. И, наверное, действительно делают его до некоторой степени… А еще они безобидные. Они даже смирились с тем, что я знаю о них: по идее Орден стирает память всем неудавшимся кандидатам, но со мной этот трюк не прошел, потому что мой дар быстро возвращает мне воспоминания. И за это никто меня не убил и даже не пригрозил расправой: меня просто по-человечески просят молчать, иногда напоминая об этом конфетами. Ты не в счет, — улыбнулась она, — ты же хочешь с ними работать, как я поняла?

И да, она поняла правильно. В общем и целом мне понравился Орден Сумрачной Вуали.

Я согласился стать переговорщиком — то есть специалистом, который находит рёхха, предлагает ему подселение, обсуждает с ним все нюансы, а потом помогает духу перейти в специальный Артефакт Объединения, из которого рёхх уже попадет в «своего» человека.

— Официально мы сможем принять тебя только после тестового задания, — объяснял сэр Айтеш. — Если ты не справишься с ним или просто поймешь, что не хочешь работать с нами — это нормально.

Идеальный шеф!

В итоге я просто не мог дождаться конца университета и выпускного: настолько мне теперь хотелось отправиться на первую миссию.

Меня попросили поехать на север архипелага Шэрхенмисты и попробовать найти там певчую птичку слявкойли.

— Когда найдешь птичку, нужно будет с ней договориться. Объяснить все плюсы и минусы. Потом — с ее разрешения — втянуть ее в артефакт и вернуться с ним, чтобы здесь мы провели ритуал. Если слявкойли не захочет присоединяться — ничего страшного, есть еще много свободных рёххов, мы найдем кого-то другого.

Сэр Айтеш вручил мне загадочный стеклянный диск с вырезанной серединой — так называемое внешнее кольцо Артефакта Объединения. Дырка в центре артефакта была очень странной формы. Это сделано специально: только когда в нее вставят подходящую внутреннюю часть и проведут назначенный ритуал, дух перейдет в клиента. Артефакт Объединения был невероятно сложной штукой, чей механизм держался в тайне (естественно) и который лучшие артефакторы Шэрхенмисты дорабатывали веками. Без шуток. Веками.

— Ну, с богами-хранителями! — сэр Айтеш попрощался со мной туманным летним утром, и я отправился на север.

Поиски слявкойли шли очень долго и привели меня на скалистый остров Нчардирк. Действующий грязевой вулкан, высокогорные кедровые рощи, скалы и ущелья, море и всего одна деревушка — таким был остров, путь до которого занял почти месяц: лодки между северными землями, широко разбросанными по морю, ходили очень редко.

Но именно на таких удаленных территориях нередко обитали рёххи, которых пугала активная жизнь главного острова Шэрхенмисты.

В Нчардирке мне — молодому, веселому и очень редкому гостю — были рады. Жители деревни думали, что я картограф — я представился так, чтобы оправдать свой интерес к дальним и пустым территориям острова, куда собирался отправиться в одиночестве. Селяне подарили мне амулет со своим гербом — огромный и вычурный медальон в виде двуглавого ворона. Он выглядел до одури жутко, но я надел его, чтобы им было приятно...

* * *

Путешествовать в одиночку по промозглым, туманным нагорьям Нчардирка оказалось невероятно тяжело. Мне кажется, до того в моей обласканной, роскошной жизни аристократа не было ни намека на подобные испытания.

У меня имелись: я сам, огромный рюкзак со сменной одеждой и припасами, остроконечная шляпа с сеткой, защищающей от комаров, внешнее кольцо Артефакта Объединения, кое-какие маг-свитки и копия Кодекса Ордена, которую я взял в дорогу, чтобы как следует изучить.

Кодекс писали кровью, он был затянут магической сеткой непреложных клятв и обетов. В нем сотрудники Ордена и пациенты расписывались в самых главных правилах, нарушение которых каралось многолетним заключением в тюрьме, а то и казнью. Да-да. Пусть даже краеугольным камнем Сумрачной Вуали была некая целительская история, правонарушителей здесь ждала страшная расправа.

Так, сотрудники ни при каких условиях не имели права подселять рёххов в себя — только если сами попадут в программу как пациенты, и будут единогласно одобрены для подселения. Также запрещалось приближаться к характерным рёххам и как-либо вступать с ними в связь. Пациент вы или член Ордена, нельзя было обсуждать происходящее ни с кем, даже с самыми близкими родственниками. Возбранялось показывать кому-либо Артефакт Объединения, и тем более, использовать его или копировать.

Все эти вещи карались безжалостно. Когда ты поступал в Орден, ты подписывался под правилами, и если бы ты нарушил их — белки твоих глаз бы почернели, и все увидели твою ложь. А еще эти клятвы распространялись на то, что у нас принято называть «стукачеством»: если бы ты узнал о промахе кого-то из коллег и не донёс об этом, твои глаза тоже сменили бы цвет.

В общем, это было не самое радужное чтение в не самых оптимистичных условиях!

Прахов дождь на острове Нчардирк вообще не прекращался, и я забыл, что такое сухая одежда. Я забивался под каменные навесы скал и там пытался разводить костры, но получалось далеко не всегда. Как я ни прислушивался, как ни подманивал рёхха, на стылых землях Нчардирка не было ни намека на нужную мне птичку слявкойли. У меня саднило горло, я хрипел и мёрз, и в какой-то момент я решил, что, наверное, надо сворачиваться, но…

Почуял далекий след рёхха.

Ура!

С новыми силами я рванул на охоту, подчиняясь чутью, отыскивая призрачные следы духа природы. Для меня они выглядят как мерцающие пятна, появляющиеся то на камнях, то на деревьях, то прямо в воздухе — их видно только если определенным образом прищуриться, и они очень быстро тают.

След рёхха привел меня в самую дикую часть острова — в долину Уркус-Файя. Она была похожа на страшный сон: в Уркус-Файе сплошняком торчали острые каменные скалы с глубокими проломами между ними, и все они постепенно становились выше, выше, пока не заканчивались хищным грязевым вулканом. Вулкан бурлил, далеко плевался валунами, иногда сбивая те или иные части скал и растущие на них каменные кедры. Мне казалось, я попал в другой мир.

А еще в бинокль я наконец увидел слявкойли!

Крохотная лазоревая птичка летала над долиной. Я попробовал призвать ее, но было слишком далеко. Тогда я поудобнее подтянул лямки рюкзака, поправил шляпу и полез по скалам вперед. Вскоре я окликнул птицу, но она, судя по всему, никогда прежде не видела человека с даром — и так испугалась, что рванула прочь, вновь увеличивая расстояние. Ругаясь и пытаясь объяснить ситуацию, я скинул тяжелую ношу и налегке бросился ей вслед. Отшельница слявкойли улепетывала, несясь впереди светлым пятном, я гнался за ней, оскальзываясь на валунах, долина Уркус-Файя ревела и сипела странными испарениями, и вдруг…

Вдруг вулкан заревел, зарычал, плюнул — и несколько мгновений спустя огромный камень сбил меня со скалы в черное ущелье, по ходу дела ломая и кроша мне кости.

Удар об острые камни. Бесконечная боль.

Темнота.

* * *

…Тилвас Талвани лежал на спине, захлебываясь кровью.

Небо было грязно-серым, бессмысленно-плотным. Как будто старый матрас висел над островом, и ошметки облаков были похожи на торчащие нитки. С неба сыпался мелкий дождь, похожий на порошок…

Тилвас не мог шевелиться.

Не закрывай глаза, — думал он. — Не закрывай глаза: на этот раз ты их не откроешь…

Не было ни единого шанса, что кто-то найдет его на этой далекой земле. Разве что-то жители деревни через пару недель отправят поисковый отряд… Но это будет поздно. Судя по крови, клокочущей в горле, ему осталось недолго.

Рука Тилваса непроизвольно дернулась, и он почувствовал под пальцами Артефакт Объединения, лежащий в нагрудном кармане. Да уж… Штучка оказалась куда крепче его. Стоило соглашаться на такую работу — помочь кому-то выжить с помощью рёхха — чтобы самому погибнуть.

Боги-хранители, как же глупо…

Он даже ничего не сделал в этой жизни. Едва успел начать жить… Ни любви, ни свершений, ни особых знаний — зачем ты вообще рождался, Тилвас?

Можно плакать. Никто не увидит.

Небо как будто стало еще ниже. Зрение подводило; все расплывалось.

Нет, — подумал Тилвас, — нет, я не сдамся. Я не… — он смог чуть-чуть изменить положение тела, — сдамся!..

Уже стемнело. Над островом восстала глухая и ледяная ночь, полная далекого волчьего воя, тихого гула моря, когда Тилвас, ни на секунду не прекращавший борьбу, смог отползти от места падения на… полтора метра.

Полтора жалких метра. За ним тянулся широкий кровавый след.

Талвани не хотел прекращать борьбу. Он мысленно подбадривал себя, ставил маленькие, но жесткие цели — ты проползешь еще полтора метра до рассвета, парень, и это не обговаривается, — но беда в том, что Тилвас умирал.

Тихо и с сожалением отключались его разбитые органы. Кровь, впитываясь в шершавые камни Нчардирка, темнела от стыда — я покидаю тебя, любимый. Зрение почти угасло, а в груди пережало что-то — и каждый вдох оказывался страшной борьбой, полной хрипа и крови.

И вдруг… Перед лицом колдуна появилась белая лисья морда. Почти прозрачная. Морда с любопытством склонилась над ним и тихо втянула воздух вытянутым носом. Глаза у лисы были ярко-багровые, взгляд удивительно осмысленный.

«Предсмертные галлюцинации», — решил Тилвас.

— Ты видишь меня, человек? — эти мысленные слова прозвучали в голове юноши одновременно с тем, как лисья морда наклонилась вбок. Лис ощерился и недобро сузил глаза. Передней лапой он наступил на грудь колдуна, и это призрачное касание породила волну боли.

Тогда Тилвас понял, что это по-настоящему.

Пэйярту.

К нему пришел сам пэйярту — Белый Лис, хранитель кедровых лесов. Один из сильнейших рёххов, герой многочисленных легенд — коварный, хитрый, опасный Белый Лис.

Который сейчас с живейшим интересом смотрел на Талвани.

— Да… Я… вижу… духов… — едва слышно прохрипел Тилвас. — Здравствуй… Пэйярту…

Лис хищно облизнулся.

— Ты даже имя мое знаешь.

— Да.

— Откуда?

Тилвас закашлялся кровью. Ему было слишком тяжело говорить. Он попробовал прикрыть глаза, чувствуя, как растворяется в волнах боли, как молочная белизна небытия постепенно окутывает его пуховым одеялом, но тут лис пэйярту вдруг изо всех сил ударил его лапой по груди.

— Говори, человек! Говори! — приказал он, и глаза его разгорелись еще более алым. — Это ты охотился сейчас за слявкойли? Зачем мы тебе? Что это за магическая вещь у тебя в кармане? Не смей умирать! Говори!

Боги-хранители, да зачем ему это… Он не знает про подселение?.. Идиотский пэйярту… — мысленно простонал Тилвас, но все-таки начал рассказ. Едва слышно, запинаясь. Если он замолкал, призрачный Лис бил его когтями по груди — и судя по тому, что эти удары ощущались очень болезненно, Лис не жалел своих сил.

Когда Тилвас рассказал ему всё об Ордене Сумрачной Вуали, пэйярту вдруг встал на него всеми четырьмя лапами и стал деловито ходить туда-сюда по молодому человеку.

— Что ты делаешь? — простонал Тилвас, ощущая давление духа.

— Думаю, что можно вставить в центр твоего Артефакта взамен отсутствующего куска.

— Зачем?..

— Я хочу объединиться с тобой, человек.

Тилвас попробовал рассмеяться. С каждым смешком кровь струйкой вытекала у него изо рта. Лис раздраженно махнул хвостом.

— Ничего смешного, — прорычал он, скалясь.

— Еще как смешно. Меня хочет спасти пэйярту.

— Мне нет дела до твоего спасения, человек! Я просто тоже хочу познать материальную жизнь. Я ушел сюда, в Нчардирк, несколько сотен лет назад. Я не знал о том, что мы можем объединяться с людьми. Теперь знаю. И не собираюсь упускать свой шанс.

— Вы — характерные — и не можете с нами объединяться. Это запрещено.

— Ты правда думаешь, что мне не плевать? — блеснул глазами пэйярту.

— Мне сейчас тоже плевать, — просипел Тилвас. — Но я не умею проводить ритуал.

— Жить хочешь — проведешь. Так. Мне кажется, вот это подойдет для внутренней части Артефакта, — лис зубами приподнял дурацкий амулет в виде ворона, который каким-то чудом не разбился, продолжая висеть на шее аристократа. — Давай. Запихивай меня туда, а потом в себя. Нет ничего невозможного. Есть только недостаточно нужное.

— Учти: мы оба можем погибнуть, — не то прошептал, не то подумал Талвани.

— Я не могу. Я же дух, идиотина. А ты так и так сейчас сдохнешь — хотя бы попробуй, что ли.

И лис, ощерившись, вложил амулет и артефакт юноше в руку.