Как вы, возможно, догадываетесь, всё, что связано с пожиранием трепещущей плоти, вызывает у меня крайне негативные ассоциации и воспоминания. А у подобных эмоций есть одно плохое качество: они мешают здраво мыслить и сосредотачиваться.

Мне очень хотелось завизжать при виде того, как тучные тени, поднимающиеся от земли, обгладывают браксов, но я не располагала правом на такую роскошь. Так что я просто хлестнула наших лошадей:

— Бегите! Прочь отсюда, живо! — и Тилвас, как раз распахнувший свою створку люка, пронзительно добавил им что-то на неизвестном языке.

Кони рванули — я надеюсь, им удалось убраться, — а мы, подгоняемые жутчайшей плотной тишиной и слабым скулежом, один за другим скатились вниз по скрипучей лесенке. Тилвас, спускавшийся последним, захлопнул железные дверцы, и нас поглотила кромешная темнота.

Пару секунд мы молчали, и только хриплое дыхание разрывало тишину.

Потом я молча провернула свой Блистательный перстень: несколько лучей света выстрелили в пол и слегка подсветили окружающее. Судя по сводчатым потолкам, истлевшим полкам и терпкому аромату, мы находились в бывшем винном погребе монастыря. Воздух здесь, как и снаружи, был наполнен неясной зловещей силой.

— Лучше не повышайте голос, — шепнул Тилвас, напряженно всматривающийся в границу света и тени.

— Я правильно понимаю, — едва слышно, но крайне ядовито процедил Мокки Бакоа, — что мы, образно выражаясь, отгрызли себе руку, потому что нам мешал заусенец? Свалили от браксов в объятия чего-то более страшного? Умирать — так с размахом, да, аристократишка?

— Молодец, вор, твои когнитивные способности начинают меня радовать, хотя пессимизм удручает, — рассеянно отозвался Талвани и еще чуть подался вперед, будто вслушиваясь. — Я знаю, что делать. Все будет хорошо.

— И что же нам делать? — с сомнением уточнила я.

— Вам — немножечко подождать вот там… — пробормотал артефактор и, сграбастав меня за руку, уверенно потащил куда-то во тьму подземелья. Мокки, чертыхнувшись, двинулся следом — причем задом наперед, не желая поворачиваться спиной к люку, ведущему на улицу.

Тилвас указал на самый угол погреба: каменный пол, какие-то истлевшие тряпки, кованый сундук. Причем при виде последнего Талвани резко втянул воздух ноздрями, издал удивленное восклицание и открыл крышку. Потом достал изнутри припыленную бутылку вина, обнюхал ее по кругу — это выглядело очень странно в исполнении долговязого аристократа — и вручил Бакоа:

— Вот. Хорошо сохранилось. Сидите. Пейте. Болтайте — только негромко. Ждите. Я скоро вернусь.

— Ты совсем больной? — в ответ вкрадчиво и даже как-то сочувственно поинтересовался Мокки. — Талвани, сволочь ты сухопутная, ты правда думаешь, что меня устроит полное, мать твою, отсутствие объяснений? Либо ты сейчас же рассказываешь свой гребаный план — и молись, чтобы он у тебя был — либо я…

— Либо ты, — перебив, покорно согласился Тилвас.

А потом неожиданно-мягко подшагнул вперед и обнял Бакоа. Крепко, будто родная мать.

— Что… ЧТО?! — ахнула я, когда вор обмяк и начал съезжать вниз. — Что ты с ним сделал?!

— Да ничего, просто усыпил ненадолго, — Талвани ловко увернулся от моего кулака и, усадив гильдийца у стены, повернулся. — Джерри. Пожалуйста. Я тебя очень прошу, пойми ты: я знаю, что делать, — он на мгновение замер, тревожно прислушиваясь к чему-то. — И если мы хотим выбраться отсюда, то просто Сядь. У. Долбанной. Стены. И подожди, ясно? И когда этот очнется, убедись, что он никуда не денется! Вот, — Тилвас вдруг схватил наручники, висящие на камнях (зачем монахам наручники в винном погребе — неизвестно и, пожалуй, не слишком и хочется знать), — Можешь приковать его, если хочется, главное не дергайтесь.

Где-то там, в темноте у нас за спинами, вдруг заскрипел и застонал люк, ведущий наружу. Меня тотчас прошибло страхом. Неизвестные тучевые твари насладились браксами и идут за нами?..

— Почему я должна тебе верить? — устало спросила я Тилваса.

Аристократ двумя пальцами взял меня за подбородок и заглянул мне в глаза. В его зрачках плескалось сочувствие — что бесило меня, ужасно; и понимание, что удивляло. А еще странная, зыбкая нежность и что-то вроде принятой ответственности.

В общем, это был один из тех взглядов, которым в литературе принято уделять не менее двух абзацев описания — и я, столкнувшись с таким наяву, будто споткнулась. Сердце стало биться еще громче, чем прежде.

— Ты и не должна мне верить, — серьезно и спокойно сказал Тилвас. — Уж кому-кому, а мне не должна, это правда. Но я, представляешь, хочу изменить такое положение дел. Считай это моей прихотью или долгом. Когда мы выберемся отсюда, я расскажу тебе свою историю: про остров Нчардирк, про амулет, про запланированный ритуал с фигуркой пэйярту. И может быть даже… — он вздохнул, — и может быть даже свои идеи о том, кем была тварь, убившая твоих близких.

Я вздрогнула и инстинктивно подалась назад, чуть не грохнувшись, но Тилвас не шелохнулся при виде моей очевидной паники и неуклюжести. И правильно сделал: попробуй он удержать меня или схватить, силой подтянуть обратно — он бы мгновенно стал для меня врагом — на инстинктивном уровне. Свобода равно возможность сбежать, возможность упасть, когда хочется.

— Сядь у стены, хорошо? Пожалуйста, — повторил свою просьбу Тилвас. — Те штуки с улицы сюда не зайдут. Испугаются.

— Ядрен-батон, здесь что, третий уровень потустороннего трешака?!

Талвани подмигнул, не говоря ни да, ни нет. Я сглотнула, встревоженно глядя в сторону люка, о который что-то скреблось, и опустилась рядом с прикорнувшим Бакоа. Тилвас всунул мне в руку пыльную бутылку вина, кивнул, сделал два шага назад и будто исчез, растворившись в сумраке подземелья.

— Выключи свет, — шепнул он из ниоткуда.

Я провернула перстень. Мрак и тишина обступили меня со всех сторон.

* * *

Понятия не имею, сколько прошло времени, но, пусть условия и не менялись, в итоге мне просто надоело бояться. Всему приходит конец, знаете ли. В том числе нервам: возможно, они у меня сгорели дотла, и теперь я железная госпожа из старинных гномьих поверий.

А потом и Мокки очнулся.

Пробуждение Мокки — это всегда непросто. Потому что Бакоа, как вы уже поняли, очень любит контролировать ситуацию: а на свете нет ничего менее похожего на контроль, чем когда тебя вырубает какой-то непредсказуемый хлыщ в проклятом монастыре, а очухиваешься ты в кромешной темноте в сыром подвале.

В общем, первым делом Мокки резко втянул воздух ноздрями, выбросил руку ударом вбок и так засадил мне локтем в солнечное сплетение, что я даже пикнуть не сумела. Мгновение спустя вторая рука Бакоа сжалась у меня на горле, и вот тогда он каким-то образом все-таки понял, что это я, а не невидимый враг.

Отсипевшись и тихонько откашлявшись, я обрисовала ему ситуацию.

Не то чтобы там многое можно было рассказать: сидим и ждем, и вроде нас пока никто не жрет, что тоже плюс, а где носит Талвани — а гурх его знает. Дополнительным достоинством происходящего было то, что от всего пережитого стресса у меня окончательно ушли последствия яда цавраску — вышли с потом. В принципе, я была свежая как огурчик: и тоже немного пупырчатая — от мурашек, ибо трусы, майка и ледяное подземелье в царстве вечной ночи — не самые сочетаемые вещи!

Мокки молча снял свою рубаху с капюшоном и отдал мне. Я прикинула, как теперь он выглядит: мягкие шаровары, голый торс и шикарное ожерелье. Неплохо. Потом вор, шипя сквозь зубы какие-то ругательства на дольнем языке, отмычкой вскрыл бутылку вина.

— Значит, отдыхаем, — мрачно подытожил он, и в темноте послышалось бульканье. Оно немного поплясало под забытыми сводами погреба, затем прервалось.

* * *

…Интересно, где там шляется Талвани?

Я помнила по двум поэмам VII и IX веков («Песнь о Грофшиси» и «Кольцо Рибаринда»), что вино из погребов Северного креста развозили по всем замкам Шэрхенмисты. На здешних бутылках всегда стоял монастырский знак качества, а к горлышкам привязывались пергаменты с благословением от того или иного хранителя, что очень нравилось клиентам и успокаивало их совесть, волнующуюся из-за вредных привычек. Местные виноградные и сливовые плантации были восхитительны, а система подземелий — вдохновляюще огромна…

Что означало: Тилвас с равной вероятностью мог как учапать прах знает куда, хоть обратно на половину пути к Шга`Нчауху, так и молча сидеть в нескольких метрах от нас — темнота, как и смерть, может скрыть многое.

Мокки меланхолично постукивал ногтями по бутылке. Я прикрыла глаза и, поколебавшись, нашла в темноте его острое холодное плечо — уложила голову на него.

Вдруг тихий потусторонний скрип о люк над нами — уже привычный — сменился куда более натуральным звуком: рокочущим раскатом грома, за которым мгновенно последовал тяжелый шум дождя.

С ума сойти. Опять гроза. Даже в этой проклятой зоне!.. Не люблю весну именно за это — слишком часто, слишком беспощадно льет и терзает, раскалывает город, горы, горе пополам. Я невольно провела рукой по задней стороне своей шеи, над шрамами и рисунками, и Мокки почувствовал мое шевеление.

— Так, по ходу, впереди нас может ждать что угодно, и поэтому я хочу напомнить тебе, что ты сильная натура, Джерри, — хрипло и непререкаемо заявил он. — Ты не будешь бояться какого-то долбанного дождя. Приказ понятен?

— Ты сейчас серьезно?

— Да, Джерри, я охренеть мать твою как серьезно. Шуточки — вообще не моя стихия, и я поражен до глубины души тем, что все еще веришь, что мы с юмором иногда заходим друг к другу в гости, — я прямо видела, как Бакоа в темноте взметнул вверх изящную бровь.

— Слушай, ну с поэтикой у тебя все отлично, — проворчала я. — А там и до юмора недалеко. Юмор, как ни крути, это просто гимн отчаянью, когда мозг не может совладать с контрастом между красотой и болью окружающего мира.

— Прекращай свои текстовые штуки, Джеремия.

— Прекращай говорить со мной приказным тоном. Ты мне не шеф.

— Я и не говорил с тобой по-шефски. Разговоры по-шефски — это удел тех избранных, кого на следующий день хоронить будут. А тебя я меньше всего хочу увидеть в подземной горизонтальке со сложенными руками.

И не успела я подумать, что это, должно быть, очень приятная фраза на языке отбитых гильдийцев, как Мокки продолжил, лениво растягивая слова:

— Ведь это мне придется за твои похороны платить, верно?

Я легонько боднула его головой о плечо. Мокки дернул меня за ухо, потом тяжело вздохнул и вновь забулькал вином.

— Ты все равно дрожишь, — недовольно резюмировал он минуту спустя. — Это дождь, просто дождь, Джеремия. Вода, низвергающаяся вертикально. Нет смысла бояться.

— Ты же знаешь, что дело не в дожде. А в Зайверино. Гроза напоминает мне о случившемся.

— Ну и что?.. Однажды придется оставить это в прошлом, — Бакоа философски пожал плечом. — Хотя я соглашусь: ночь и впрямь была дерьмище. Я знал, что суша не встретит меня с распростертыми объятиями, но такое?.. Недружелюбие Шэрхенмисты превзошло все мои ожидания. Хоть обратно ныряй, чертыхаясь.

— Однако ты не нырнул, а все равно остался с нами. Почему?

Задав этот вопрос максимально небрежным тоном, на самом деле я подобралась и навострила уши.

Дело в том, что Мокки очень редко говорит о Рамбле и своем прошлом. Точнее, он в принципе о них не говорит — так чтобы нормально, цельным монологом. Лишь иногда упоминает что-то или неохотно бросает кусочек информации мимоходом — будто кость бродячему псу, что, конечно, не вдохновляет на дальнейшие расспросы.

Однако сейчас — в нашей хриплой темноте, которой ни видно ни конца, ни смысла, — я подумала, что у меня есть шанс узнать чуть больше, чем обычно.

И не прогадала.

Вор тяжело вздохнул. А потом переместил мою уставшую голову себе на грудь, и, приобняв (сердце мое забилось), проговорил:

— Чтоб ты знала, в Рамбле за мою голову назначена такая цена, что даже распоследняя селедка с удовольствием ее отпилит. Найдет где-нибудь лобзик и давай потихонечку-полегонечку, до победного конца. Я мог бы жить и скрываться под чужими именами, но… Джерри, давай по правде: в Рамбле до ужаса скучно. Ты у нас не была, верно? Так вот поверь: жить на сниженной скорости — это отстой. Даже пощечину ни с того ни с сего дать не можешь — пока замахнешься, соперник все осознает. Хоть придонные маски и помогают со всеми этими подводными неувязками, но у вас всё гораздо интереснее и быстрее. Но если мне наскучит — я вернусь. И с удовольствием побегаю от этих идиотов.

— А что ты такого сделал, что стоишь — как преступник — так дорого?

Вопросы о том, каким именно вором Мокки был раньше, я тоже задавала тысячу раз.

И Мокки — ну надо же — и их пропускал где-то между ушей, между пальцев и между мыслей — вышвыривал прямо в окно, под ноги полночным гулякам квартала гильдий. Но сегодня в мироздании явно сдвинулось что-то внезапное, потому что вор буркнул:

— Я связался не с тем человеком.

Я невольно вскинула брови. Сидение в подполе определенно начинало мне нравиться.

— Я думала, для всего окружающего мира ты сам и есть «не тот человек». Или на каждую рыбу найдется рыба побольше?

— Я не имею в виду с преступником, — проворчал Мокки. — Наоборот. Тот человек был приличным. Слишком приличным, чтоб его.

Бульк-бульк.

Я забрала у него бутылку. Бульк.

— И что именно ты сделал с тем приличным человеком, раз теперь считаешься таким большим преступником в Рамбле? — подойдя к запретной теме Бакоаского прошлого, я не хотела отставать.

Мокки вздохнул, а потом — я знала его привычки — подпер острую скулу рукой и сузил глаза.

— Твои идеи, — лениво протянул он.

— Очевидная: обокрал.

— Нет.

— Убил.

— Ты же у нас вроде начитанная. Давай варианты поинтереснее.

— Обесчестил.

Мокки усмехнулся, ткнувшись подбородком мне в макушку.

Я уже открыла рот, чтобы выдать еще что-нибудь не менее драматургическое, но Бакоа вдруг процедил:

— Вот и они так это назвали, прикинь.

Я поперхнулась.

— Да ладно, правда, что ли?

Судя по недовольному шевелению, Бакоа начал раздражаться. Лучше бы сменить тему, но я этого не хотела.

— Не мои проблемы, — почти прошипел Мокки, — что определенные слои населения исповедует определенно устаревшие нормы. Моя совесть чиста нахрен. Все было по взаимному согласию — и даже не вздумай сомневаться в этом, Джерри: я легко режу всяких ублюдков, но я никогда не причиню вред безоружному — тем более, вред такого толка.

— Это же с кем надо перепихнуться, чтобы за твою голову цену назначили? — вслух протянула я.

— Сама подумай! — рявкнул Мокки, свирепо сжимая пальцы на моем плече.

О да.

У них, рамбловцев, нет того глубинного спокойствия, которым отличаются люди шэрхен.

А еще у них, возможно, теперь по подводному дворцу бегает какой-нибудь черноглазый малолетний уголовник. Хотя, может, все было не так плохо. Да и с дворцом я могла лишнего хватануть — это так, первая мысль. Понятия не имею, что там в Рамбле с верховной властью — знаю, что блёснами давно уже правит владычица с непроизносимым именем, но вот что насчет подводных принцесс, доступных к порче… Вопрос открытый.

Надо будет просветиться.

Мы-то, в отличие от них, не монархия, а республика. Шэрхенмистой управляют десять сенаторов, и из большинства наших правителей уже песок сыплется. Среди них есть только один «новичок», вступивший в должность два года назад — амбициозный господин Цига Лорч или как-то так. Не помню. Когда у страны аж десять шефов, ты называешь их просто «эти», а не по именам.

…За каким гурхом я начала рассуждать о политике, спросите вы?

О, все элементарно.

Просто чтобы отвлечься от только что услышанного от Мокки и не ревновать. А то сама спросила — сама расстроилась. Мой любимый подход.

Между тем, тишину подземелья вдруг наполнил странный шепот…

* * *

Он звучал, как дуновение ветра по осени — шорох листьев, скребущих по старой брусчатке на улице Рваной Подковы, что к югу от столичного квартала Гильдий. Шепот начался в отдалении, за поворотом, а потом пауками разбежался по всем углам, и мы с Мокки замерли, как пойманные на горячем. Могильным холодом потянуло по каменным плитам.

Что-то приближается.

Мы с Бакоа поднялись и встали бок о бок, спинами прижавшись к шершавой каменной стене.

Впереди — очень далеко, только сейчас я начала действительно осознавать размеры подземелья — зажегся крохотный зеленый шарик света. Судя по всему, он выплыл из какого-то бокового тоннеля. Свет странно манил — будто заколдованный болотный огонек, уволакивающий путников в самую топь. Потом рядом с ним появился еще один. Они оба слегка подрагивали и прыгали, как пламя свечи у окна.

Ледяные струйки воздуха, ползущие вдоль пола, стали мощнее.

Огни поплыли к нам. Они приближались — а вдалеке вспыхивали, появляясь из-за поворота, их братья…

— Что это? — шепнула я.

И, будто в ответ мне, первые два огонька начали менять форму. Они стали расти в размерах до тех пор, пока не обрели неясные контуры людей… А еще точнее: монахов в глубоких капюшонах и со скорбно опущенными лицами. Прозрачно-зеленые сияющие сущности наполняли подземелье: пара за парой. Очень медленно, в тревожной патоке-тишине. Под капюшонами я видела нижние части их лиц — рты шевелились. Монахи беззвучно пели.

Мурашки побежали у меня по рукам при виде этой загробной мессы.

— Призраки? — меж тем, с откровенным презрением процедил Бакоа.

Свет зеленых монахов наполнил пещеру, и я разглядела, как Мокки одной рукой сжал свою бритву, снятую с цепочки, а второй поудобнее перехватил бутылку — на манер биты. Я сама стояла, сжав кулаки — никакого другого оружия у меня не было.

Но как это поможет нам против привидений?..

— Я не понимаю, что происходит, — пробормотала я, когда зеленые монахи двумя колоннами замерли перед нами. Получился был как будто очень широкий коридор, уводящий вперед.

Призраки казались несчастными, полными боли, но… неопасными. При взгляде на них меня затапливало сочувствием, а не страхом. Поддавшись наитию, я вдруг шагнула вперед, решив, что фантомы показывают нам путь куда-то.

Но стоило мне шевельнуться, как ближайшие два монаха вдруг мигнули, как неисправные фонари. Мне по ушам резанул яростный визг, подземелье пронзила нестерпимо вспышка света, и на одно мгновение монахи превратились в искаженные образы скелетов, замахивающихся на меня мечами. Я вскрикнула и отшатнулась. Свет угас, и перед нами снова были молчащие призраки.

Пальцы Мокки крепко обвили мое запястье, чтобы больше не дергалась.

Призраки не двигались. Подумав, Бакоа наклонился, положил бутылку вина на пол и подтолкнул ее вперед. Когда она докатилась до первой пары призраков, вспышка, крики и скелеты повторились.

Вот только вино, в отличие от меня, не дернулось обратно. Вместо это стекло вдруг хрустнуло и рассыпалось осколками, будто на него наступили.

— Ага. Класс. Так, ну и где нашего придурка носит? — пропел Мокки, обводя изумрудные силуэты недовольным взглядом. — Мне кажется, самое время для каких-либо объяснений.

— Да уж, — согласилась я.

Меня не покидало ощущение, что на меня кто-то смотрит: внимательно, изучающе, решая, как быть.

Нет, не монахи. И не Мокки, прикидывающий, что нам делать. И даже не Тилвас, который, мне казалось, вполне может прятаться за одним из углов, будто хитрая лисичка из детской книжки-игрушки, где нужно искать животных, незаметно помещенных в причудливые пейзажи и городские улочки.

Кто-то другой… Кто-то, кого я не осязаю, но о чьем присутствии догадываюсь.

— Джерри? Что с твоей одеждой? — вдруг спросил Мокки.

Я сначала почувствовала, а потом опустила взгляд и увидела, как ткань майки на моем животе натягивается, будто кто-то взялся за нее и тащит на себя. Я сглотнула и потянула ткань обратно. Она сопротивлялась. Мокки, нахмурившись, резко провел рукой передо мной — если б там был кто-то невидимый, тянущий за одежду, он бы почувствовал. Но ладонь Мокки не встретила сопротивления. Зато сразу после этого неведомая сила потянула и за штаны Бакоа, таща его вперед.

— Какого хрена?! — возмутился вор.

И одновременно с этим, не успела я решить, что пора раздеваться, раз странная сила влияет на вещи, но не на людей, под сводами погреба разнёсся голос Тилваса Талвани.

— Здравствуй, Ори, — низко и певуче сказал откуда-то артефактор, будто пропел заклинание.

А потом и появился воочию: шагнул из полной темноты в коридор призраков, в дальний от нас конец. Я поперхнулась, увидев Тилваса.

Он выглядел не так, как раньше, прах бы его побрал. Глаза аристократа горели ярко-оранжевым светом, вокруг тела покачивались какая-то странная жемчужно-белая аура, а на двух открытых ладонях сияли две красные спирали. Амулет с вороном весь искрился и чуть ли не дымился на груди артефактора.

— Будь добр, не трогай моих людей. Посмотрел — и хватит с тебя, проныра. Щупать запрещено, — усмехнулся Талвани и растянул губы в своем хищном оскале, особенно впечатляющем при такой подсветке.

Моя майка и штаны Бакоа тотчас вернулись в нормальное состояние. Призрачные монахи все, как один, развернулись в обратную сторону — лицом к Тилвасу.

— Да, мне жаль, что мы нарушили твое уединение, — кивнул Талвани, продолжая сиять, как долбанная праздничная иллюминация. — Да-да, я помню: тебя все достали, и ты хотел покоя, и в итоге даже согласился на то, чтобы рядом с тобой жили те отвратительные тени-хищники, которые сейчас разгуливают наверху и облизываются после поедания полудюжины браксов… У вас получился не очень-то позитивный, но взаимовыгодный симбиоз, да? Ты не терпишь присутствия смертных и других духов, поэтому позволил хищникам жить при тебе, как рыбам-прилипалам. Хищники отпугивают все живое, а ты спишь — в кои-то веки спокойно. Они кормятся твоими снами, и, если какая-то бестолочь придет на твою территорию — этой бестолочью заодно!.. Сами хищники к тебе не приближаются, но отпечатки всех, кого сожрали, отправляют к тебе сюда, вниз, как свои подаяния. Я смотрю, у тебя уже собралась прекрасная коллекция монахов. Да что ты говоришь, в дальних залах еще есть авантюристы?.. Историки? Влюбленные?.. Скоро и браксы появятся, да. Будут у тебя прекрасные изумрудно-призрачные псинки.

— Нет, Ори, нет, — после паузы Тилвас вдруг улыбнулся еще шире. — Моих людей тебе нельзя взять. Нет. Ни кусочка. Да, даже несмотря на то, что мы так охамели, что проникли в твои владения. Да, даже несмотря на то, что я сейчас так выгляжу.

Мы с Мокки переглянулись.

— Почему нельзя? — издевательски вскинул брови Тилвас. — О. О, тут все элементарно. Просто я сильнее.

И в следующее мгновение Тилвас Талвани резко упал на колени, а потом ударил своими сияющими ладонями по камням. Грянул гром, подземелье содрогнулось, и жемчужно-белое с алыми всполохами сияние рвануло во все стороны, наполняя вековечную тьму нестерпимым светом.

Призрачные монахи, дико воя, перекидываясь то в скелетов, то вновь в монахов, рванулись туда и сюда, раздирая друг друга пальцами, а потом сжались до крохотных стеклянных шариков и градом осыпались на пол. Мы с Мокки сиганули было вбок, но свет достиг нас быстрее — и не причинил вреда.

Так что мы замерли, зачарованно глядя в центр погреба. Там, весь опутанный красно-белыми сияющими сетями, исходящими от Тилваса, дергался, стонал и пытался вырваться, переступая с ноги на ногу, огромный мохнатый паук с молочными глазами…

«Ори, — подумала я, не в силах оторвать от этого зрелища взгляд, — а точнее: оришейва — один из характерных духов природы, повелитель мертвых земель. Легендарный. Слепой. Слышащий всё и вся. Несуществующий... По идее».