Тилвас еще какое-то время держал свое заклинание, заставляя паука конвульсивно подергиваться и расплескивать ясные волны ярости. Потом Талвани оторвал ладони от пола…
Сияющие путы, связавшие Ори, исчезли. Свет потух. Тьма и молчание заполнили подземелье, и я с удивлением услышала, как стучат мои собственные зубы.
— Верни свои огоньки, оришейва, — ледяным властным тоном приказал Тилвас. — Так будет удобнее разговаривать. И проявись для моих спутников: уважай гостей.
Постепенно вокруг нас вновь разгорелись изумрудные фантомы монахов. А между ними чуть погодя вновь появился паук: он тоже был полупрозрачным, призрачным — что совсем не мешало выглядеть ему максимально устрашающе.
— Так-то лучше, — подмигнул ему Тилвас. Аристократ стоял, как ни в чем ни бывало: изящно отставил вбок одну ногу, сложил руки на груди и задрал подбородок. Он уже не светился бело-красным — ну хоть что-то в пределах нормы! — однако его пальцы… Я сглотнула, увидев, что они покрыты копотью и дымятся. Выражение лица у Талвани было совершенно спокойное, улыбчиво-наглое, но я все смотрела на эту обугленную кожу и думала: гурх, ему больно. Ему точно больно, чем бы… кем бы он ни был.
Между тем, оришейва переступил с одной мохнатой ноги на другую и вдруг припал на передние, будто кланяясь Тилвасу.
— Ну, ну, не стоит! — нахмурился аристократ. — Мне не нужно твое унижение, Ори, мне нужна только информация.
— Какая?
Когда паук произнес эти слова, у меня внутри все завибрировало. Его голос был низким и далеким, как рокот волн в океане забытой планеты. Казалось, голосом Ори говорит сама ночь, и звезды, и вечность.
— Кто из рёххов сейчас находится в людях? Пошли своих паучков разузнать, будь добр. Мне нужны все имена.
— Зачем тебе это, ferkhen Тилвас Талвани?
Когда я услышала, что оришейва назвал артефактора тем же именем, под которым его знала я, у меня странным образом отлегло. Не то чтобы это отменяло все странности колдуна, но хотя бы немножечко — немножечко! — оставляло его на знакомом мне уровне понимания.
А вот ferkhen?.. Я нахмурилась, припоминая это слово: оно точно встречалось мне в книгах. Но где именно… И что это… Озарение пришло быстрее, чем можно было ожидать. Ferkhen — «тюрьма» на протошэрхенлинге. Кажется, ори так долго спал, что говорит на архаичном наречии.
Тюрьма Тилвас Талвани, серьезно?
Вдруг Мокки Бакоа нарочито громко, нарочито небрежно зевнул, высказывая этим всю степень своего пренебрежения к С Ума Сойти Охренеть Просто Какой Безумной Ситуации. Тилвас покосился на нас с вором и следующую реплику сказал на том же странном языке, на котором общался с лошадьми.
Вот это я уже не знала, увы.
Ори, кажется, забеспокоился. Он толкнул достаточно длинный монолог, после которого Тилвас искреннее и вновь на шэрхенлинге воскликнул:
— Иссохли?!
— Да, ferkhen.
— Вот гурх. Ладно. Ори, повторяю свою просьбу: мне нужен весь список имен.
— Хорошо, но это займет время.
— Сколько?
— Я не знаю. Ты приперся ко мне с этими тремя кусками мяса, потревожил мой сон, запретил завтракать и хочешь, чтобы я был продуктивен? — в голосе паука появились капризные интонации. — К тому же, что, если теперь и на меня захотят охотиться? — Ори расстроенно загудел.
— Ой, да кому ты нужен, старый хрыщ, — отмахнулся Талвани.
Не очень-то вежливо, но оришейва не обиделся. Хотя не берусь сказать, как бы я сумела идентифицировать обиду паука: не считая того крайнего случая, где он откусывает Тилвасу голову.
Вместо этого паук вдруг призрачной ногой мягко, почти по-дружески ткнул в грудь артефактора — как раз в амулет двуглавого ворона. Мне показалось, что в глазах Тилваса на мгновение мелькнула паника, но… Возможно, отсвет зеленых монахов и собственная фантазия подвели.
— А кому нужен ты, Тилвас Талвани? — протянул оришейва.
— Хороший вопрос. Еще недавно я был уверен, что никому, но я как-то забыл взять в расчет вашу духовно-природную компашку… — пробормотал артефактор.
— «Вашу», — вот на сей раз паук обиделся. И даже еще разок повторил: — «Вашу»… Впрочем, ты прав, ferkhen. Я дам тебе список имен, когда он у меня будет. Шэрхенмиста должна быть спокойна, все
должны быть на своих местах, потому что, когда они шастают тут и там, мои сны пахнут тревогами. А сейчас забирай своё мясо и уходи.
— Хорошо, но мы хотим уйти по паучьей тропе.
— «Засуньте свои желания себе в одно место» — кажется, так нынче говорят люди?
— М-м-м, думаю, так люди говорят уже много-много веков. Можем у Джерри спросить, она словесница, — Тилвас вдруг подмигнул мне. — Но не думаю, что это настолько уж важно, чтобы открывать ученый диспут. А про паучью тропу: я не шучу. Ты вроде предпочитаешь жить без гостей, верно? Так вот, если мы выйдем из Северного креста, нас наверняка скоро снова найдут. И поймут, что ты и твои прихвостни отпустили нас, хотя сожрали браксов. А так они решат, что сожраны все и проникнутся к тебе таким уважением, что еще тысячу лет будут обходить монастырь по широкой дуге. А не, скажем, забредать прямо сюда в поисках драгоценностей.
— Но я и впрямь могу сожрать вас всех. Точнее, скормить хищникам.
Тилвас непреклонно покачал головой и раскрыл перед пауком ладонь, в центре которой вновь загорелась красная спираль. Паук ощутимо сглотнул и даже попятился.
— Хорошо, — проворчал Ори пару секунд спустя. — Но я не в состоянии взаимодействовать с мясом, ты же знаешь.
— Зато я еще как в состоянии. Открой тропу в Лайстовиц, а дальше я разберусь.
Паук вздохнул.
А потом оришейва приподнял одну из своих лап и слегка покрутил ей в воздухе, что-то заунывно бормоча. Нога исполинского паука засветилась глубинным багровым цветом, и он потянулся ею куда-то вбок, будто хотел достать до какой-нибудь чашечки или деликатеса на полке на собственной кухне. Его бормотание стало громче, потом дошло до торжественной высокой ноты, и вдруг в подземелье появилось бесчисленное множество слабо серебрящихся нитей-паутинок…
Они шли отовсюду — и всюду: сквозь стены, потолок, пол, причудливо пересекаясь. Некоторые нити были тоньше, другие — плотнее. По одной штуке прошивали меня и Мокки Бакоа насквозь в области сердца, еще две дырявили Тилваса Талвани.
Паучья сеть…
Я немного знала об оришейве, но мне показалось, что эти нити похожи на энергические каналы, связывающие все вокруг нас.
Ори своей лапой подцепил одну из нитей и потянул на себя.
— Лайстовиц… — бурчал паук. — Лайстовиц, Лайстовиц… Придется сделать пересадку.
— Ничего страшного, — благосклонно кивнул артефактор.
Оришейва проделал с выбранной нитью какие-то манипуляции, тогда как все остальные каналы угасли, вновь став прозрачными. Другой ногой паук очертил на полу окружность, которая засияла глубоким черничным цветом. Ори натянул нить вниз так сильно, что она, казалось, готова лопнуть — и коснулся ею пола. Нарисованный черный круг тотчас превратился в бурлящую воронку.
— Готово, — объявил паук.
— Замечательно. Джеремия, Мокки, подойдите ко мне, пожалуйста, — попросил Тилвас.
Я шагнула вперед, сильно подозревая, что Бакоа сейчас выскажет все свои многочисленные сомнения на счет происходящего, а может даже устроит миниатюрную мясорубку. Но вор, как ни странно, с абсолютным спокойствием и какой-то пугающей покладистостью выполнил просьбу Талвани. Хм. Ну ладно.
Я остановилась на границе черного варева булькающей червоточины и подняла глаза на артефактора.
— И что теперь?
На слепые молочные глаза оришейвы мне смотреть не хотелось.
— Теперь будет немного странное ощущение, — объяснил Тилвас. — Не отпускай меня в процессе, договорились? А то потеряешься в энергических потоках Шэрхенмисты, и всё. Будешь максимум как невнятная тень в зеркалах заброшенных особняков появляться, уборщиков пугать, а реально твоего тела уже не останется… Мокки, и ты тоже держись. Я вижу по блеску твоих глаз, что тебе многое хочется сказать, а еще, кажется, нехило меня отдубасить, но чтобы это желание осуществилось, надо добраться до Лайстовица, а для этого — взять меня за руку и умудриться пробыть в таком состоянии минут десять…
— Хватит трепаться, Талвани, — процедил Бакоа, и, скривившись, сам сомкнул руку на запястье артефактора в стиле живых кандалов.
Я предпочла чуть более классический вариант: ладонь в ладонь, за что получила пугающе дружелюбное пожатие от аристократа.
— Пересадка будет на Дварф-Гауче, — сказал оришейва.
— Отлично, — согласился Тилвас. — Тогда спасибо и до связи.
А потом он шагнул в червоточину и подтянул меня за собой. Мокки шагнул сам. Полмгновения ничего не происходило, затем амулет в виде двуглавого ворона на груди артефактора буквально надулся изнутри, взбухнув стеклом так сильно, что я испугалась — лопнет. Глаза Тилваса вновь засветились оранжевым, зрачки стали вытянутыми, а ухмылка — странно-чужой. И тотчас я почувствовала, как невидимая сила хватает меня за майку — совсем как паук оришейва полчаса назад — и куда-то тащит, прямо-таки выдергивает. Хорошо хоть, целиком, а не только внутренности!
— Держись, Джерри! — повторил Талвани.
И я держалась. Мир превратился в безумные всполохи алого цвета — будто языки пламени с вожделением облизывали реальность — а я вцепилась в ладонь артефактора — горячую, крепкую, всю в саже — и разрешила невидимой нити тащить меня чуть ли не за пупок в неизвестном направлении. Ни Тилваса, ни Мокки не было видно — только море алых огней вокруг и внутри.
В какой-то момент случилась "пересадка".
Это произошло так: мы вдруг снова оказались в нашем пласте реальности (не знаю, как обозначить это иначе), причем в каком-то… этническом ресторане, что ли. С трудом я припомнила, что Дварф-Гауч — это городок с большим анклавом кошкоглавых, расположенный на западе нашего острова. И действительно: вокруг в огромном количестве сидели на низких скамеечках и за квадратными столиками кошкоглавые. Разносчица-рысь с кокетливыми кисточками на ушах, увидев нас, так и грохнула поднос с оранжевыми плошками креветочного супа, и со всех сторон донеслось злое рычание и урчание.
— Продолжаем держаться! — приказал Тилвас и в ответ так ощерился на кошкоглавых, что бедняги обмерли на своих местах. А артефактор сделал шаг вперед — мы с Мокки за ним — и под его ступней вдруг забурлила еще одна червоточина.
Ощущение «дергания за ниточки» повторилось.
А еще несколько минут спустя все закончилось.
Первым делом я почувствовала под своими босыми ступнями мягкий и немного влажный мох. Потом появилось птичье пение — многоголосое, торжественное и совершенно незамутненное: так могут петь только птицы, которых не донимают круглыми сутками скачущие мимо кэбы, всадники и гаррары, не перекрикивают торговцы и не отстреливают из арбалетов гильдийцы в плохом настроении…
Затем возник шум падающей воды. Когда огненные всполохи окончательно угасли, появилась и картинка.
Как красиво!..
Мы втроем стояли в центре потаенной изумрудной долины, спрятанной среди темно-синих и острых гребней гор. Причем с большинства склонов текла вода — узкие и широкие, но неизменно высокие водопады обрывались куда-то далеко вниз, насыщая воздух миллионами крохотных капель. Солнце стояло высоко в синем небе, мимо него то и дело стаями проносились птицы.
Под ногами был мох, нежная, мягкая трава и мириады нежно-розовых цветов. Рядом с нами раскинулись какие-то древние развалины — белоснежно-парадные колонны и портики забытого храма или, возможно, обсерватории. Вся долина состояла из таких пластов земли, для каких у геологов наверняка есть специальное и умное название, а вот мне они больше всего напоминали рассыпанные щедрой рукой зеленые чипсы. Вдалеке я увидела горный тоннель, явно ведущий прочь из долины, и рядом с ним — несколько очаровательных избушек с соломенными треугольными крышами. Вдоль всех окружающих нас скал земля обрывалась, заставляя центр долины будто парить в невесомости — по краям находились глубокие ущелья, и моя драматургическая душа решила, что надо обязательно заглянуть вниз, восхититься, но сначала необходимо поговорить о, кхм, насущных проблемах с Тилвасом Талвани.
Или кто он там такой.
— Итак? — я еще несколько раз моргнула, чтобы зрение приноровилось к яркому дневному свету, и, вынув ладонь из руки артефактора, мрачно воззрилась на него снизу вверх. — Сам объяснишься, или нам с Мокки пора вспомнить искусство пыток?
— Я думал, это агрессивное предложение будет исходить от Бакоа, — проговорил Талвани, покосившись на вора.
Мокки, меж тем, был странного зеленого цвета: его явно укачало от нашего невозможного путешествия. В каждом из бриллиантов украденного колье, которое он за отражалось бледное и острое лицо Бакоа, и я подумала, что впервые за все пять лет вижу его таким обалдевшим.
Да уж, вестибулярный аппарат способен сбить чью угодно спесь.
Однако вор собрался с силами и даже вполне пугающе пообещал:
— От меня, аристократишка, жди реализацию.
— Заметано, — улыбнулся Тилвас. Как-то слабенько, бледно улыбнулся.
А потом вдруг его глаза закатились, артефактор резко втянул носом воздух и упал навзничь, где стоял, лицом к небу.
— Ты что?! — ахнула я.
Амулет с двуглавым вороном на его груди стал бешено пульсировать, потом слабо дзынькнул — и на шее птицы я увидела трещину.
— Тилвас!..
Из угла рта и ушей Талвани потекла кровь, кожа стала бледной, как некрашеная ткань, дыхание замедлилось. Так. Стоп. Мы это уже проходили. В день знакомства. Когда я сорвала гурхов амулет, и все завертелось. Но сейчас-то!..
— Амулет на тебе, эй!! Хватит умирать, придурошный! — панически возмутилась я, плюхаясь рядом с ним на колени. — Что делать?!
— Можешь снова поцеловать, — едва слышно пробормотал Тилвас.
— Поможет?!
— Нет, но будет приятно.
— Судя по всему, он не так уж и страдает, — едко заметил Бакоа, но был неправ.
Артефактору явно было плохо.
— Найдите… Галасу… Дарети… — прохрипел Тилвас на прощание и отключился под незамутненное пение какой-то малиновой птички, опустившейся рядом с нами на камень.