Был и я и когда-то

Бродягой крылатым.

Я шагал по улице, утопающей в тени сосен и елей. Солнце еще не поднялось над домами. Мне хотелось видеть море, а оно лежало слева от меня, так что, свернув вниз и миновав несколько кварталов, можно было выйти на берег. Но я продолжал идти параллельно морскому берегу, чтобы не менять привычный с детства маршрут. На каждом перекрестке утреннее солнце успевало полоснуть по лицу лучом. Настроение уже улучшилось. И дядя Феохарис был забыт.

Свернул с хвойной аллеи на перекрестке и повернул лицо к солнцу: напротив лежало море.

На набережной что-то было не то. Вроде бы на месте знаменитая гостиница «Рица», бывший «Гранд-отель». И знаменитый угловой балкон – на месте. На этот балкон однажды в середине двадцатых вышел Троцкий, утомленный постоянно высокой температурой и потому не отправившийся ни на охоту, ни на рыбалку, и начал речь, хотя внизу стоял единственный слушатель – маленький дядюшка мой. Гвидо Джотович стоял у арки, которой тогда еще не было, под кипарисами, которые, конечно же, были. Он стоял, отхлебывая из миски с простоквашей, которую ему в качестве некоей стипендии, как способному, выдавали в кооперативе неподалеку. А Лев Давыдович стремительно вышел на балкон и, не смущаясь малочисленностью аудитории, речь поймал, как на митинге. Рядом с ним, почесывая затылок и ни слова не понимая из речи вождя, встал совнарком ССР Абхазии Нестор Лакоба, которому вождь только что «возвратил приглашение на охоту». Четверть часа спустя пятачок под балконом был запружен обывателями. Троцкий говорил не менее часа.

Сейчас у подножия этой самой гостиницы, в дверях ресторана сидел сухумский сумасшедший и всеобщий любимец Чума, как всегда в форме моряка и с гитарой. Он сидел с сигарой в зубах, отпивая из бутылки десертного вина, и пел. Вариация на тему:

хрипло орал под гитару сухумский бомж и всеобщий любимец Чума:

Завидев меня, он вскочил и поздоровался со всей вежливостью и тут же заиграл и запел в честь меня. Чума принимал меня за Анастаса и называл отцом родным, не смущаясь тем, что как раз по возрасту он годился мне (Анастасу) в отцы. И потому он запел:

Но как только запел, тут же забыл про меня.

И все же что-то тут было не то, век свободы не видать! Во-первых, с утра да пораньше тут было множество… (стариков), которые, насмотревшись фильмов про чекистов или поверив в байки о своих собратьях, все как один прикрывались распахнутыми газетами. Во-вторых, во всей атмосфере кофейни чувствовалось какое-то напряжение. В-третьих, на прилавке кофевара стоял свежий букет казеных гвоздик. Сам Акоп в новеньком фартуке выглядывал из-за цветов, чувствуя себя по причине фартука и цветов несчастным и опозоренным. Края лепестков гвоздик уже начинали привядать от жара печи.

Я стал искать глазами Минаша. В том, что найду его в артистической кофейне, я не сомневался так же, как найду кипарисы стоящими над воротами на малый причал. Мы сначала попили традиционного кофе.

– Ну, что, Репин? Виделся с Грэмом Грином? – хором спросила меня артистическая кофейня.

И тут же запахло весной. Если повадились именитые гости – пришла весна – сезон.

Так оно и есть. Резко выехала на набережную и остановилась как раз на том месте, где Гвидо Джотович стоял, одиноко слушая Троцкого, а в течение четверти часов утонул в толпе, запрудившей набережную, – на этом месте, где улица Ленина сливается с прибрежным бульваром, остановилась черная «Волга» с антеннами. А на историческом балконе появился в гавайских шортах тот, про которого знал весь город, что он приехал выбрать натуру. Впрочем, с появлением машины он тут же исчез в номер. Дверь «волжанки» щелкнула, как портсигар, и оттуда выпорхнул министр внутренних дел. Его появление было настолько великолепным и значительным, что сразу и воздух стал разреженный, как после молнии. А по набережной, вдохновенно закинув назад курчавую голову и широко размахивая ручонками, спешил к генералу начальник портовой милиции, то есть Борис Романович Шапиро, в сопровождении свирепого и рослого старшины дяди Вани, единственного своего подчиненного. Но он опоздал на рапорт.

А опоздал он вот почему. Министр стоит – вот; Шапиро скачет – вот, а вот – исторический балкон. В тот моментум, когда начальник забил ножками по асфальту особенно четко, совсем как в кино, в номере за историческим балконом он услыхал ненавистное: «Шапиро – дурак». Причем это был не попугай. Было ясно, что из-за ширмы гостиничного окна решили начальника подразнить, имитируя голос попугая; начальник еще вспомнил, как вчера еще, проходя мимо ненавистной кофейни «Пингвин», где собираются блатные в отставке, и эти блатные с понтом в отставке, хохоча-гогоча, рассказывали историю с Попкой с понтом режиссеру, приехавшему на выбор натуры, да еще издалека, видать, показали ему Бориса Романовича. Начальник портовой милиции возмутился: его сильное тело продолжало шагать, а душа его замерла, все поняла и невидимым жестом запустила в номер с балконом старшиной дядей Ваней. Но, шагая без команды души, он промахнулся, и Чума опередил его.

Мы же с воспользуемся тем, что Шапиро находится как бы вне времени, разберемся, что тут за попугаи еще. В доме с куполом, что напротив «Пингвина», жил попка. Кто-то подарил его Габо-маклеру, научив его узнавать начальника береговой милиции, то есть дядю Ваню, и при его появлении кричать «Шапиро – дурак». Ничего с этим начальник поделать не мог: не арестовать же попугая! И не арестовать же всех в кофейне «Пингвин»! Знай Шапиро, кто именно из с понтом бывших блатных учудил, так не посмотрел бы на весь его авторитет и запустил бы в него тяжеленным дядей Ваней. А то, что не хозяин обучил мерзкую птицу таким словам, это он понимал, Она принадлежала блаженному Габо, кстати, соотечественнику Шапиро, а такое сложное выражение, как «Шапиро – дурак», Габо сам бы не смог произнести; по крайней мере, так считалось, и потому придираться к Габо означало бы для Шапиро выставить себя в еще более смешном свете.

Чума отложил гитару, поправил на голове бескозырку, приосанился. Еще мгновение, и подтянутый и стройный бомж чеканным шагом направился к подъехавшей машине. Подойдя к изумленному министру, он лихо отдал честь и четко отрапортовал:

– Менты, вернитесь в кабинеты, потому что Сухум – это город без фрайэров и обстановка тут контролируется полностью.

И министр повелся. Покосился на Шапиро, стучавшего каблуками куда-то на кар от места, где разыгрывалась эта нелепая сцена. Если бы министр был местным человеком и знал бомжа, он бы обратился к нему по имени, пошутил бы – и дело с концом. Но министр лишь недавно был прислан из Тифлиса, тут вообще мало кого знал, не то что городских чудаков, и теперь с ужасом почувствовал, что именно в эту минуту рождается анекдот о нем, который бездельники, пьющие кофе в артистической кофейне напротив, всему городу расскажут и потом уже кар когда эту историю тут позабудут.

Начальник милиции Шапиро запаздывал со своим глупым строевым шагом, Чума же, отрапортовав, продолжал стоять, выструнившись и заглядывая в глаза министру, отчего тот, хоть и был в элегантном гражданском костюме, выглядел безнадежным милицейским чином. Сухумский анекдот складывался на славу: генерал, неожиданно для себя, сделал худшее, что мог сделать, – еле слышно, но все же слышно он пробормотал «Вольно!». Он сказал это шутя, но все испортил (точнее, добавил превосходный штрих к новоиспеченному анекдоту) Борис Романович. Тот наконец-то достучал каблуками до министра, но поскольку его место было занято, да еще министр сказал «Вольно!», то ничего лучшего не придумал, как повернуться на каблуках к кофейне и крикнуть туда тоже «Вольно!», словно там стояли не любители утреннего кофе, а милицейский взвод был выстроен по команде «Смирно!». Публика разразилась гомерическим смехом: анекдот был завершен.

Министр, человек не глупый, сделал все, что мог, чтобы как-то спасти ситуейшн. Он вдруг достал портмоне, подарил из него Чуме десятку и отпустил его с миром (жест в общем-то благородный и остроумный в текущий моментум, но в перспективе какой замечательный штрих для анекдота!), а затем не только не выдал своего раздражения на растерянного Шапиро, но, дружески положив ему руку на плечо, направился к публике, чтобы вместе с нею посмеяться вдоволь, а потом запросто пообщаться. Да, он мило и долго говорил с людьми, которые тут же кинулись за султанским кофе для министра, сказал, что в город прибыл английский писатель Грэм Грин, и потому он подъехал споутрянки, чтобы проверить, все ли в порядке на набережной, где иностранец может появиться в любую минуту; да, он предстал перед пьющими кофе в артистической кофейне как скромный и милый в быту министр, тот самый, который, помните, сказал «Вольно!» Чуме, после чего Шапиро прокричал «Вольно!» кофейне. Даже жанр был озвучен Акопом.

– Мерет кунем, анекдот да? – сказал он, таким образом сполна отомстив за новый фартук и гвоздики на прилавке. С этим анекдотом я и Минаш направились в чайхану Кукури.