Впереди нас никто не шел, а сами мы, купив местных газет, зашли непосредственно в чайхану, расположенную на балконе «Абхазии» рядом с главным входом. Но каким-то образом здесь все все знали и встретили нас криком: «Слыхали про “Вольно!”?» – «Хватит уже!» – заворчали сухумские «сотрудники», которых тут тоже было несколько газет: это точно – приехал к нам старик Грэм Грин. Чайханщик Кукури, тоже переодетый в новый фартук и с выражением гостелюбья на лице цвел над прилавком, тоже увенчанным гвоздиками, хотя еще не факт, что Грина приведут в его забегаловку.

воскликнул он с удовольствием.

– Только при иностранце не вздумай читать свои стишки! – внушили ему красные. Говорили они, правда, просящим тоном, потому что публика была на стороне чайханщика, и вообще его импровизированные двустишья всем нравились.

– Поэт-то я поэт, но этим не прокормишься, – вздохнул Кукури: «стишки» его задели. – А будете обижать, сниму ваш фартук на кар и вышвырну ваши цветочки!

Мы сели. Минаш ткнул пальцем в заметку на четвертой странице. Я стал читать.

Чайханщик, хоть и называет меня Репиным, считает меня корреспондентом, причем московским, потому что ГД своим авторитетом так внушил людям, объясняя им мое полугодичное отсутствие.

– Сигарет тебе не надо? Есть «Рица»! – окликнул он меня.

– Надо, – сказал я, не отрываясь от газеты. Прогрессивный английский писатель Грэм Грин давно хотел посетить нашу живописную автономную республику, но старику это удалось только вчера вечером, а наша корреспондентка Юлия взяла у него интервью: он в восторге, нет слов! Сухумские не кушают такую лесть; лучше бы Юлия так не писала!

Сигареты чайханщик принес мне самолично, а не прислал со старухой-помощницей. Уважает. Присел напротив меня:

не выдержал он.

– Куриться может гора Бештау, а сигарету хорошо курить! – занудил Минаш.

Чайханщик немедленно отреагировал на критику:

– Это другое дело, – ответил я рассеянно и оглянулся по сторонам, но Грэма Грина не было видно. Никуда не денется: появится. В нашем городе все происходит на этом пятачке.

Я читал заметку, медленно потягивая чай. Грэм Грин в восторге от нашей природы, уверяет корреспондентка, она напоминает ему юг Франции, где он в последние годы поселился. Видать, чтобы поближе было к мафии, которой он объявил войну, как писала в «Иностранной литературе» (а мне пересказал Минаш) дамочка, сопровождавшая писателя как переводчица. Кстати, что он тут мог увидеть, если прилетел ночью? Сегодня его везде повезут, если он дастся: тогда и может прийти в восторг от природы.

Чайхана о нем уже слышала.

– А Грэм Грин ваш – хороший писатель или просто антифашист?

– Хороший.

– А почему он с нами дружит?

Я этого не знал: почему он с нами дружит.

– Американцев на дух не переносит, – пояснил всезнайка Минаш.

Все понятно, покачала головами чайхана. Так что совершенно лишним прозвучал вопрос:

– Нобелевскую премию имеет?

Но задал его как раз тот, кто на сухумской набережной слыл человеком, ничего не смыслящим в политике.

– Кто тебе даст Нобелевскую премию, если ты дружишь с Союзом, а американцев не кнокаешь! – вздохнули сухумские.

– У Грина был роман с женой родственника шведской королевы, и родственник королевы на почве ревности удушился в своем гараже выхлопами четырехдизельного автомобиля «Вольво», – вновь заговорил Минаш. Беседуя с ним, надо опасаться выстроить предложение в вопросительном тоне, потому что тут же жди обстоятельного, академически точного объяснения.

Но романические истории сухумским нравятся. Все начали его слушать. И вскоре поняли сухумские, что не видать Грэму Грину Нобелевской премии: только и остается ему с Союзом кентовать.

– Не говори лишнего, не то объявят тебя ценным мозгом и не выпустят, – напомнил я Минашу, указывая на «сотрудников».

– А ты почему не ходишь с гостем? – спросили меня.

А Грэм Грин все не появлялся.

– Боятся, что скажу лишнего.

– Понятно.

И тут мой мир нарушил дядя Феохарис. Он тоже появился на балконе. И сразу нацелился на меня взглядом. Пока он, прихрамывая, проходил между столами, мне оставалось, опустив голову, терпеть его взгляд, а сидел я как раз лицом к входу. Но когда он встал у прилавка, я сам обернулся и стал на него пялиться.

Он положил было на прилавок топорик свой, имевшийся у него под мышкой слева, но тут же, как бы испугавшись, что кто-то его выхватит, поспешно перенес орудие труда в правую подмышку. Таким образом, левая рука у него освободилась, что дало возможность дядюшке искать в левых карманах. Откуда ему то ли удалось, то ли пришлось извлечь массу трав и флакончиков. Но того, что искал, он пока еще не нашел. Продолжая свои усилия, дядя Феохарис сначала стал той же левой рукой рыскать в правых карманах. Рука-то у него достаточно длинная, но, как ни странно, неуклюжая. Не достигнув успеха, он потащил левую руку из правого кармана, а она в нем застряла. Край пиджака дяди Феохариса приподнялся, обнажая серую рубаху. Но вскоре он догадался перенести топор снова в левую подмышку. И был немедленно вознагражден: правой рукой искать в правом кармане оказалось несравненно удобней. И вот не прошло и минуты, как старик обнаружил в глубине кармана искомую мелочь и успешно извлек ее из кармана. Пригоршня мелочи расположилась на широкой ладони моего дяди. Но ее было мало для оплаты чая.

– Чай стоит рубль, но ладно… – сказал чайханщик.

Дяде Феохарису ничего не оставалось делать, как обратиться ко мне. Если бы он сделал это изначально, то не пришлось бы ему столько раз переносить топор из одной руки в другую и искать в карманах. Но дядя не боится трудности, и чуждо ему иждивенчество. Я едва успел принять равнодушную позу, так быстро, хоть и неохотно, и вынужденно, он повернулся ко мне со словами:

– Дай, слушай, рубль, чего сидишь!

– Потом заплачу, – сказал я, не поднимая головы от газеты, в которую успел уткнуться.

Он прошел мимо с чаем, бурча и шаркая ногами, и очень скоро его взгляд надавил мне на темя. Я долго терпел, но в конце концов поднял голову. Он уселся как раз напротив, глядя на меня в упор. Я заерзал, но, понурив голову, делал вид, что не замечаю его. Но он знал, что я знаю, что он наблюдает за мной. Переносица моя, отягощенная его взглядом, тикала. Дядя Феохарис неторопливо пил свой чай, а тот, кто в нем, жонглировал взглядом. Время остановилось, несмотря на ритмичное тиканье у переносицы.

Наконец они ушли (дядя Феохарис и «тот, кто в нем». – М. Г.). Я понял, что они удалились, потому что уже не горели щеки и не тикало у переносицы. Я отдышался и медленно поднял голову. Под сосновыми пальмами, в сопровождении переводчицы и свиты наиболее воздержанных на язык абхазских писателей шел угловатый и длинный Грэм Грин…