Когда я поднялся к себе наверх после всех этих историй, Анастас уже варил над моей плитой.

О, эти травы!

– Как дела, братуха? – спросил он, будто это я пришел к нему, а не он ко мне.

На его вопрос, как дела, мол, я вздохнул. Я опустился в свое парусиновое кресло – Анастас не любит, чтобы ему мешали за плитой – и, чтобы побороть трепет ожидания, стал перебирать струны гитары. О, эти травы!

Одежда моя висит на гвоздях на входной двери. Стены заняты книгами. Книг, конечно, немного, но комнатушка ведь крошечная. Магнитофон и радио лежат в головах кровати на полу. Кроме книг на стенах еще два моих портрета в подрамниках, один маслом, другой пастелью, сработанные Минашем, моим соседом, а также репродукция рубенсовского «Пана, играющего на свирели», в которой меня покорило внешнее сходство модели с дядей Феохарисом, особенно глаза у Пана – точь-в-точь дядюшкины. Под турьими рогами, кинжалами и прочим охотничьим трофеем, прибитым над камином, – главная ценность, доставшаяся мне в наследство от деда-охотника: сушеная лапа волчонка – передняя правая – вернейшее средство от дурного глаза и от всякой нечисти, которую Хаким в своих прельстительных касыдах и газелях емко называет «тарс». Из домашней утвари – тахта, столик и парусиновое кресло, в которое я сейчас опустился.

Если бы даже не было деда-охотника, ГД бы его выдумал: надо же большому человеку от кого-то происходить. Если отец не основоположник и не исследователь, значит должен быть охотником и мудрецом. Но дед действительно был охотник. Бывало, уйдет из дому: в левый карман – пригоршню соли, в правый – лапу волчонка, и не возвращался домой без трофея. Это он покорил дочь божества охоты Ажейпша, которая, по описаниям, есть нимфа. А нимфы, как известно, любят купаться в заводях, замутняя питьевые источники. Не расставаясь с охотничьим ружьем и волчьей лапой, дед прожил около ста лет и умер три года назад, променяв обязанности экзотического отца для ГД на запредельные охотничьи угодья.

Он схватил одежду младшей дочери Ажейпша и спрятался за валун, ощущая себя обыкновенным вором. Жеребец, оставленный охотником, глядя на озеро, ржал. Нимфа вышла из синей воды, обнаженная как луна, умоляя неведомого путника появиться из укрытия и вернуть ей одеяния, чтобы она смогла последовать за шестью сестрами, которые, почуяв чужой дух, выбежали из озера, схватили одежды и, тут же то ли, обернувшись в голубей, улетели, шелестя крыльями, то ли, обернувшись в косуль, ускакали, оставляя за собою свист. Она же без одежды обернуться не могла. Она поворачивалась из стороны в сторону, все пытаясь спрятать свою наготу, которую не могли прикрыть даже пышные власы из чистого золота. Не зная, где искать похитителя, она лишь со всех сторон выставляла ему напоказ свое пышущее тело. Охваченный огнем, он притаился за камнем, он медлил…

– Через пять минут все будет готово, братуха, – сказал Анастас.

О, эти травы! Любого праведника могут они соблазнить на грех и уныние!

– Делай потом людям добро! – сказал я.

Но Анастасу было недосуг выслушивать про очередную неоцененную добродетель. Он только изрек очередной афоризм:

– Не делай зла, а делать добро необязательно.

Наверное, он прав.

– Ты к чему это? – насторожился я тем не менее.

– Ты бы слушался меня и меньше был бы в дураках! – огрызнулся Анастас, при этом скрежет, издаваемый дном миски при трении о камфорку электропечки был бы отвратителен, если бы он в сию минуту не был бы мне слаще органа (слышал бы это дорогой мой Майстер!).

– Много не будет? – спросил он, наконец закончив и выбрав мне.

– Если подохну, вынеси к контейнеру с мусором. О трупе не беспокойся: его найдет дядя Феохарис, вечно ищущий в подворотнях.

– Феохарис – твой дядя! – внушил мне Анастас.

О, эти травы!