А я не сел в машину его сына. Мне действительно никуда не надо было ехать. Мне только до магазина под Аркой, где торгует тетя Афина – и наверх.

Метка эта – наследственная. Она есть и у меня. Есть у Анастаса. У Феохариса, возможно, ее нет: но на то он и отрезанный ломоть. Я упорно не называю ее бородавкой. И не скажешь: родимое пятно, потому что она – не пятно, а скорее первое. Не называть же ее одним словом с той женственной родинкой, о которой сказано следующее.

На голове и на устах: Однажды достопочтенный Хаким так сказал в пленительных своих газелях:

Агар он турки шерози ба даст орад дили моро,

Ба холи хиндуяш бахшам Самарканду Бухоро!

Разгневался Лэнг Тимур на такую дерзость, вызвал он к себе поэта-суфия и, грозно попивая кумыса, назвал его кайфоломщиком.

Он так и сказал:

– Ей, кяфтар! Сан, онайны ски, нымагя менинг шахарлар джеляб ларгя берайсан!

Но дервиш в рубище решил, что деспот упрекает его лишь в излишней кротости, ибо на фарси кяфтар означает голубь, и, горько плача, воскликнул свое знаменитое:

– Амири дуниогир, сарам бахок! Танхо гуфтаам: ду сар канду ду хурморо!

Услышав сей остроумный ответ, смилостивился владыка, приказал слугам выдать гордому поэту сорок верблюдов, соболью шубу и искупать его в бане.

Не обычное это родимое пятно, а бор…а, нарост, который держится в буквальном смысле на волоске. Условимся, читатель, называть его просто бахшам, по-персидски. Важное место придется занять бахшаму в нашем с тобой повествовании. Я убежден, что хрупкая моя судьба держится на нем. Я вообще стараюсь его скрыть и потому даже в жару хожу с застегнутым воротом. А то еще кто-нибудь примет его за соринку и услужливо оторвет. Но расположен бахшам на таком месте, что не каждый воротник ее закроет. Не надо смеяться!

Вы можете смеяться сколько угодно, бормотал я, приближаясь к магазину, но я для себя определяю людей по их отношению к своему бахшаму. Кто назвал его родимым пятном или пусть даже родинкой – свой человек, к нему я тут же всей душой. Но кто скажет: «бородавка», пусть он потом меня озолотит… А Елена однажды сказала: «Сними эту бородавку».

«Да сними ты эту бородавку, опаздываем же!»

Я как раз одевался, мы собирались на концерт. Я не мог тогда без музыки. Я был почетный гражданин кулис. Как и этак я застегивал ворот новой рубашки, но спрятать бахшам не мог. Мы опаздывали. Компонист раздражалась. Она сказала это, и я вздрогнул, как вздрагивает меломан вместе с порывистым движением диригента.

«Тебе Вокало подал такую идею?» – говорю я ей в тон.

«Что еще за Вокало?».

Никакой идеи вокал подать ей не мог, потому что тогда они и знакомы-то не были толком. А мой бахшам и связанный с ним предрассудок были ей отлично известны. И про персидское прозвище она знала. Весь ведь был настежь перед шлюшкой. Я даже допускал Елену до него. «Оторву твой балхаш!» – часто шутила она, и при этом я не вздрагивал и не съеживался, как невольно получалось при других, а только – аморе! – терпеливо поправлял:

«Не Балхаш, а бахшам. Балхаш – это озеро, которое, увы, сохнет, если на помощь к нему не подоспеют свежие воды Енисея и Игарки».

А на сей раз… Она сказала и тут же забыла. В тот вечер концертмайстер была особенно нарядна в новом темно-вишневом платье. В тот вечер она была благодушна, оживлена, кокетлива. Вокало подошел как поклонник и весь вечер нас с Еленой фотографировал.

Про бахшам Елена вовсе забыла, только я не забыл. От меня не ускользнуло и то, что взгляд ее, словно освобожденный от любовной пелены, стал внимательней и холодней. Пока всего лишь чуть-чуть, но я заметил этот промелькнувший холодок, который мог скоро превратиться в лед. Заметил я это раньше нее. Потом снова еще она бывала и по-прежнему весела, и по-прежнему нежна, но я продолжал видеть, как все это угасало. И не мог расслабиться, и был несчастен. Я оказался прав. Кто заглядывал в сердце женщины, как говорит дядя Паша, когда тетя Тина устраивает ему очередной нагоняй.

На двери магазина я прочитал надпись, выброшенную тетей Тиной: «УШЛА В СКЛАД». Так и ушла на склад в воскресенье, подумал я, досадуя. Мог бы и узнать, выходя из дому, дома она или в магазине. Ничего, по крайней мере прогулялся с Лизхен. Бумага висела снаружи: я нарочно перевернул ее на ту сторону, где было написано: «ПЕРИРИВ».

– Руки чешутся? – раздалось изнутри.

Тетя Тина все-таки была, просто надпись не успела убрать.

– Мне минералки, тетушка.

– Собаку оставь на улице!

Но Лизхен так тебе и останется на улице; она уже прошмыгнула вперед.

– Тетя Тина, где ты видишь собаку? – возразил я спокойно. – Кошку от собаки не можешь отличить.

Суровая тетя Тина махнула рукой и смолчала. Она вообще-то права: Лизхен отчасти как бы собака.

Я взял минералки для себя, сигарет для Лизхен, записав это в долг на имя дяди Паши, и мы вышли на улицу.

…и идет дядя Феохарис. Голова зажата в плечи. Сложением напоминает он Пана, играющего на свирели на репродукции, которая, репродукция, висит в моей комнатушке, которой только раму я продал. При этом старик низкоросл, худощав, сед. Одна рука у него волочится у самого колена, другая свернута, потому что зажимает за пазухой топор, чье острие сверкает на солнце сквозь обрывки газеты. Из-за привычки постоянно занимать одну руку, ходит он скособочась. И прихрамывает, как бы пытаясь этим самым скрыть свою кособокость. Я, как только его заметил, стал глядеть в другую сторону, чтобы не встретиться с ним взглядом, но краем глаза видел, что он внимательно следит за мной, отчего мой шаг отяжелел и мурашки поползли по коже. Наконец я не выдержал и оглянулся. Наши глаза не могли не встретиться. Я вздрогнул как от короткого замыкания. Не убрал взгляд, а вырвал.

Он прошел мимо, что-то бормоча о молодежи, которая, видите ли, с ним, со старшим, не здоровается, я же поплелся прочь, все еще чувствуя жжение от Феохарисова взгляда.