Ты, наверное, догадываешься, дорогой Сачмо, что в конце концов мы сбежали от них. Очутились мы на ТДП. Дядя Паша был в отгуле. Сели уединенно.

Мы были уже друзья. Каких-то пару часов спустя сия девица, столь же чувствительная, сколь благонравная, уже не считала возможным не рассказать мне, дорогой мой Майстер, что в столице Московии, в консерваториусе, где обучалась она науке гармонии самым прилежнейшим образом, тем не менее не ужилась с профессором N., ибо сей филистер, какой неимоверной дикостью это вам не покажется, дорогой Майстер, на экзамениусах, нарочно устроенных им для бедняжки отдельно от прочих студиозусов, вдруг вознамерился перейти границы между учителем и ученицей. Надо было бы вам знать, дорогой мой Майстер, силу варварских, но устойчивых нравов, бытующих у нас на Кавказе, чтобы если не оправдать, то хотя бы попытаться понять меня, ответившего ей немедленно и спокойно:

– Я должен сделать то, что не преминул бы сделать твой отец, мой старший друг и приятель, знай он о беде своей единственной дочурки!

Так сказал я.

А отец ее, дорогой Сачмо, узнай о беде своей ненаглядной, своей единственной, лишь поднялся бы на ТДП, где под строгим, под тихо вздыхающим взглядом дяди Паши напился бы в долг. А на глаза его навернулись бы слезы. А на слезинке, повисшей в глазу его, как апостроф, отразились бы и небо, и паруса, плывущие по периметру залива. А если день случится ненастный, море предстанет скорбящему отцу в таком виде, каким его увидел писатель Константин Паустовский, когда он, писатель Константин Паустовский, еще в блаженные времена нэпа, посетил Сухум и остановился на постоялом дворе моего деда Димитрия Заграфиди. А однажды, в дождливый день, тоскуя у окна духана под меблированными нумерами под названием «Гранд-отель» и выпив изрядной порции изабеллы, всмотрелся в морской пейзаж и нашел его «индиго-шерстяным».

– Ты – прелесть, – только и сказала Елена, практически давая мне добро.

Мало того она – о непосредственность! – тут же убежала на первый этаж, чтобы позвонить и узнать, когда отправляется поезд на Москву. Деньги у нас имелись – и было решено: мы отправляемся в Москву сегодня же, вечерним поездом «Абхазия», и из моих рук настигнет кара профессора-приставалу.

Поехали на вокзал, купили билеты СВ: ехать нам предстояло в купе вдвоем. Потом поднялись к Дому-на-Горе, где она собрала необходимые вещи, а я взял со стены волчью лапу и дедовский кинжал. А еще Елене захотелось по пути забежать в филармониус и предупредить горячо любимый ею белый клавийр «PETROV», что будет отсутствовать пару дней. До отправления поезда оставалось несколько часов. А там уже время работало на нас. Однако, забежавши в филармониус, она задержалась: очевидно, любимый ею горячо белый рояль властно подозвал к себе и долго не отпускал. Когда примчались на вокзал и взбежали на перрон – выяснилось, что поезд наш уже уехал.

Мы не расстроились, Сачмо, а стали хохотать. Пусть еще поживет профессор N., на беду целомудренным студенткам! Она повезла меня к приятелям. Там Елена стала рассказывать, как мы намеревались отправиться в свадебное путешествие. Продемонстрировала билеты. Я слушал ее напряженно: не продешевит ли она, не сболтнет ли об истинной цели сорвавшегося путешествия. Но молодчина-Елена не сделала и намека на намерение убийства. Друзей позабавило наше желание жениться. Началась импровизированная свадьба. С какого-то моментума я не помню, что происходило, но Елена потом уверяла, что все было замечательно и я ни разу не занесся и ни с кем не конфликтовал.

А утром я проснулся, как говорится, в незнакомой обстановке. Взглянул на потолок – незнакомый потолок. Стены – незнакомые стены. Рядом лежит женщина. Это неплохо. Но ничего не могу вспомнить и сообразить. И вдруг мои пальцы коснулись других пальцев. И узнали их. Это были пальцы компониста!

Я продолжал неподвижно лежать на незнакомом мне ложе, уже успевшем стать для меня брачным, даже не смея попытаться удостовериться в своей радостной догадке. Веришь ли мне, Сачмо, такого кайфа я не испытывал в жизни! Впервые захотелось молиться, но молиться я не умел. Вспомнил только начало Библии:

«Вначале было Слово, а Слово было у Бога». – «…Земля же была безвидна и пуста, и Дух Божий носился над водою», – вдруг рядом закончили за меня фpазу.

И я понял, что сказал свои слова вслух. И я понял, что она не спала…

Потом пошла жизнь. Мы привыкли друг к другу. И однажды я сказал, что хочу на ней жениться.

– И давно у тебя появилось такое желание? – спросила она.

– С первого дня, как тебя увидел.

– О какой женитьбе ты говоришь? Тебе чего-нибудь не хватает? – сказала бесстыдница.

– Но, Елена, я хочу, чтобы именно ты родила Дитя!..

И я не лгал. Именно от нас с Еленой должен родиться Ожидаемый. Верю и теперь.

Но не напрасно говорит Вокало: «Лажа все это!» Я любил ее, и мне не хотелось, чтобы наши отношения всегда оставались праздничными. И праздник продолжался. Это был блюз! Как написал бы профессор N.: это было сладко и вместе с тем мучительно. Но Ожидаемый должен прийти как дитя любви и блаженства.