Дорогой Сачмо, спасибо тебе за весточку! Как я сожалею в свою очередь, что мы не встретились в Ам-е. Ты не прав, упрекая меня в письме, что я не явился к тебе на концерт, увлекшись какой-нибудь юбкой. Увы, юбка прибыла вместе со мною, причем для того, чтобы попасть на твой концерт и, конечно же, познакомиться с тобою. Глупо, конечно, приехать специально в такую даль и не повидаться. Но, на беду мне, эта мадмуазель увидела, что Большой Орлеанский в Ам-е открыто подают на улице, и если кто и дернет, то не менты, а экологи, от которых всегда можно откупиться.

…Эта шлюха совершенно меня измучила. Представь себе: если она может извлечь из 49 клавиш и при помощи одних своих хрупких пальчиков нечто аналогичное тому, что было сочинено великим Майстером в Дойчланде и при этом в душах сухумских слушателей с их неискушенным слухом поднимаются те же чувства, какие мог бы разбудить компонист в сердцах традиционных меломанов, слушающих музыку, сверяясь с партитурой, то много ли составит для нее труда играть на мне, инструменте, настолько же несовершенном, насколько открытом и податливом?

Она мне изменяет, дорогой Сачмо! Изменяет с Вокалой, которому хвостатый и рогатый подсказал, что Елена у меня появится, причем подсказал на полгода раньше, чем она появилась, и это дало негодяю, с которым мы до этого события не знались, возможность уже заблаговременно познакомиться со мной и втереться ко мне в доверие.

…Покуда существует любовь к блюзу, то есть навечно, люди запомнят о твоей гитарной дуэли с Jorj Harrison, в результате которой ты был так вознагражден. А у нас с этим самым Вокалой была потасовка, претендующая на роль пародии вашей прекрасной дуэли, где я извлек из своего инструмента единственное, что мог понять мой соперник: разбил его у негодяя на голове. Досадно и глупо, как все, что приключается со мной в последнее время, но не стану от тебя скрывать: в руках у меня оказалась та гитара, которую ты мне подарил после концерта в Л-не.

Звалась она Елена, а не Венера, хотя в моем сознании больше ассоциировалась не со златокудрой Еленой, сестрой диоскура Полидевка, а с мраморной богиней любви, хотя, кажется, голова и конечности у нашей героини имеются. Венерой же зовут возлюбленную Минаша.

Наша Елена («наша» тут не литературный прием, т. е. автора с читателем, в прямом смысле: моя и Вокалы), она любила 2 (два) раза. По счету я ее 3-я (третья) любовь. Обычно тут, на Кавказе, где девственность тождественна невинности, часто бываешь у девицы вторым за известной невозможностью выдать тебя за первого, но нам с тобой, читатель, зная ее особенную правдивость, сомневаться не приходится. Я имел счастие быть третьим, быть третьим поводом для того, чтобы в ее душе вспыхнуло это стерильное чувство любови. Так и вижу, аккуратно выводимое: три арабским, полумесяц закрывающейся скобки, точка, интервал – и красиво выведенное мое имя. Нет! Не быть этому! Я не желаю быть третьим! Уж лучше четвертым, уж лучше первым после того, как счет потерян! Пусть даже вторым, только не третьим!

У нее – золотые волосы, данные Богом волосы из чистого золота. Заглядывая в ее глаза, я видел два своих искаженных лица на дне двух синих-синих озер.

Все началось два месяца назад, когда она вернулась в родной себе Сухум из Москвы, где в силу определенных обстоятельств, о которых речь пойдет (еще как пойдет!) ниже, ей пришлось оставить учебу в консерваториусе. Она сняла часовенку под нашим домом, а не стала жить с родителями. Это обстоятельство совершенно подкосило ее отца, местного фотографа Каро; не выдержав такого удара, он стал ежедневно пить на ТДП, и причем так напиваться, то что ни вечер приходилось знакомым волочить его домой, где уже при жизни он был женой неоднократно оплакан.

Неделю она прожила в часовенке, но мы только кивали друг другу, а в тот памятный день они сами меня окликнули, Елена и ее подруга-скрипачка из сухумского симфонического, когда я проходил по набережной мимо крыльца ресторана «Абхазия».

Они позвала меня есть мороженое. Ничего себе! Я об этом и мечтал! Подружку-скрипачку – ту я знал давно.

– Садись и расслабься, – сказала Елена, сияя.

– ?

– Не смущайся.

Сразу решила, плутовка, меня укротить, но я вовсе не собирался смущаться. А может быть, и смущался.

– Я принесу вам кофе, – предложил я.

Они позволили. Я принес еще две бутылки шампанского, велев записать в счет дяди Паши.

Некоторое время этого судьбоносного моментума мы сидели молча, потому что я никак не мог собраться и главенствовать в разговоре, как положено мужчине. И свершилось: подоспел вокал из филармонии, тот самый, которого в дальнейшем для ясности мы станем называть Вокало. Его приход помог мне: теперь на плечи этого щеголя перекладывалась обязанность главенствовать в разговоре. Тем более что поговорить он любил своим бархатным баритоном. Я же теперь выгодно молчал.

Но при этом: вот он я, сижу рядом. Меня, скромника, застенчивого юношу, она явно выделила из группы профессиональных ухажоров. Вскоре мы были как бы в сговоре. Когда надо было поиронизировать над очередным росчерком крыла по песку этого индюка-Вокалы, мы одновременно опускали головы. Скрывали улыбки. Пару раз украдкой она сжимала мне руку, призывая вместе посмеяться над чьей-нибудь пошлостью и так далее. Я принес еще мороженого на всех.

– Не имей сто рублей, а имей дядей Гвидо Джотовича! – неудачно и длинно пошутил Вокало, глядя на меня внимательно печальными глазами овна, никогда не умирающего собственной смертью. Но только того и добился, Сачмо, что теплые пальцы украдкой под столом сжали мне руку.

Мой дядя ГД немало сделал для разоблачения ложных догматов Мартина Хайдеггера, Карла Ясперса и Роберта Маркузе, промолчал я, и это не осталось незамеченным, но какая мне может быть от этого польза, чтобы на это намекал мне человек, который только и делает, что гребет гонорары, потому как в своем филармониусе захочет – споет местного компониста, захочет хоть ваши самые сложные произведения, дорогой Майстер! Если меня и приняли в Союз писателей СССР в рекордно юном возрасте, то только чтобы подольститься к дяхозу, но он-то об этом не просил. Не говоря о том, что сам кирие считает меня безумно талантливым: именно так он сказал моему бесенку.