«Ты даешь! – сказал Анастас. – Таким образом ты все свои тайны выболтаешь».

Я медленно его узнавал.

– Хорош дрыхнуть, вставать пора, – сказал он. – Восьмой час уже.

Но откуда же запахи Елены, откуда аромат, который был и сейчас немного есть?

– Вот фотки, в почтовом ящике были, – сказал Анастас, вручая мне конверт.

Я стал у окна, чтобы получше рассмотреть фотографии. Елена в концертном платье и я, почетный гражданин кулис сухумского филармониуса. Елена за фоно, а Вокало, уверенно и точно поставив пальцы руки на крышку рояля, так старательно вытаскивает ноту за нотой из гортани, что все эти правильные и адекватно издаваемые им звуки почти запечатлелись на снимке.

Лицо у меня, должно быть, стало кислым, потому что Анастас решил участливо пересесть поближе, для чего собрал в кучу и отложил прочь рукописи и книги, лежавшие на тахте и на столе, таким образом приготовив место для зада и локтя.

– Что это, братан? – спросил он праздно и поднял с пола первую попавшуюся под руку страницу. – «Что тебе спесь чужаков, дышащих вяло и ровно!» – прочитал он с трудом. Здорово!

О, эти травы!

«…чтобы соорудить помост для Ожидаемого». – Он вздохнул, и его холодные иссиня-черные глаза остановились на мне.

– Ничтяк, бля буду!.. Имей я твой талант, блядский сын буду, пол-Сухума перешпилил бы, – вздохнул он, и глаза его подернулись грустью. – «…не только запах, но и привкус женской мочи и пота». Просто гениально, мои вены!..

Каждое его слово иглой вонзалось в сердце, хотя то, что он читал, изначально предназначалось для чтения.

– Ты разрешил этому фуцану с пианисткой лазить? – спросил вдруг Анастас.

Я выпустил фотоснимок из pук. Снимок, упруго спикировав, нырнул под ноги наших тетушек, которые внизу, во дворике, уже успели занять свои позиции. Сейчас они мирно сидели на лавке у стены, поскольку двор был убран. И вдруг вверенный им двор засорился – упало фото, и старушки схватились за метелки. Я не шелохнулся.

– Не переживай! – сказал Анастас и крикнул в окно вниз: – Теханя, это же фотка, ты куда со своей метелкой! Скажи Таксеру, чтобы принес ее наверх!

То, что он предположил, было настолько неожиданно и возмутительно, что я только и смог прошептать:

– Дядя Феохарис одинок.

– Чего-чего, братан?

– Дядя Феохарис одинок.