Эти травы, пропитанные слюной и злобой, болезнями и мечтаньями чужаков, дышащих вяло и ровно; эти травы, растущие в темных подворотнях города… Любого праведника нашего так может опьянить их зловонье, что недалеко до греха.

В полночь, когда окна и дворцов, и бараков одинаково слепы, когда из-за гор появляется полная луна свидетельницей нечистых дел, под своды свои на водокачке вызвал он мой дух (или моего бесенка?).

Свернув с ведущего на фуникулер серпантина, по обе стороны которого растет мушмула, и выйдя к спуску, где не было уже завозных экзотических растений, а смыкались над тропой заросли обычной ежевики, хмеля и карагача, дух мой вышел к водокачке, которая выглядит заросшей и заброшенной, хотя пребывает во вполне рабочем состоянии, насосы работают исправно и все улицы, улочки и переулки у подножья Горы из нее получают воду, вполне пригодную для питья, разве что слегка отдает запахом пота и мочи тех самых нимф. Будь он телесен, мой дух, ему пришлось бы согнуться в три погибели, чтобы попасть в узкий лаз, но бесенок легко забрался в него и вскоре очутился в темном сводчатом зале, освещенном зеленовато-фиолетовым светом, невесть откуда берущимся, потому что бассейн и замшелая площадка, которая могла уместить не более семерых купальщиц, тоже оказывались внутри сводов и нигде не было видно ни окон, ни бойниц. Слева от входа стоял мраморный столб, точь-в-точь такой же, как те, какими украшена набережная, справа такой же столб, вырванный с корнем, валялся на мощеном полу. На целом слева важно восседал огромный филин, на пришельца, впрочем, не обративший ровно никакого внимания. Робея, прошествовал мой дух в глубину сводов, где за огромным столом с зеленым сукном восседал он, выглядывая из странных сосудов и склянок. Звенело и мерцало в сумерках углов, было так тихо, что слышалось, как течет нечистая вода. Мой дух появился, как выходит из укрытия предатель. Тело же мое мирно спало тогда, ни о чем не подозревая, лишь мучимое жаждой.

«Чем там занят тот, в чьем теле я тебя поселил?» – с места в крик пустился он, выдавая истеричность своей натуры. Мой дух весь сжался и заерзал, как провинившийся школяр. «Бессилен я, Кирие, хоть и делаю все, что в моих силах».

Выходя из себя, если из него можно выйти, возбуждаясь, если такому существу дано возбуждаться, он вдруг как заорет – так что из темного стеклянного сосуда на столе вспыхнул синий огонь. Не оглядываясь, он отмахнулся от пламени, как от насекомого, и пламя, покорное его жесту, как кобра флейте, снова свернулось в 8 сосуде. Мой дух, увидев это, вздрогнул еще сильнее.

«Я бессилен, Кирие, он допетрился…» – «О чем он догадался?» – спросил тот, презрительно отказываясь от употребления фени. «Не наезжай на меня, Кирие, не пугай. Ты же знаешь, что я – тебе преданный». – «О чем же он догадывается?» – «Он все выкупил. Только принимает это за собственный вымысел и пишет с хохмами, как ему кажется, рассказ». «Писательство, и вообще творчество, не чуждо и нам, – признался тот не без гордости. – Это – самое страшное! – встревожился он не на шутку. – Ведь он, кажется, безумно талантлив, не так ли?» Речь шла обо мне. «Да, Кирие, он башковит, – сказал мой дух. – Тут говорить нечего». – «Ты задуши его замысел в зачатке! Пусть она опостылеет ему, эта проклятая повесть…» – «Роман, Кирие», – поспешил поправить мой дух, из чего можно было заключить, что он все же испытывает некоторую ревность за меня. «Да, новелла. Сверни его мысли в другую сторону». – «Но он начеку, Кирие». – «Да-да, он мне в глаза не смотрит, когда я встречаю его, находясь в теле его дяди». – «Мерзкий старикашка». – «Отличный старик! – внушил ей Кирие строго.

– Я его многому научил! А что тут удивительного. – И он заговорил, негодяй, явно пародируя мой «безумно талантливый», по его выражению, текст. – «Если был он прислан Божеством, чтобы явить людям чудо, но, побежденный земными страстями, не свершил своего предначертания: свою плоть сделать местом встречи земли и неба; если в уши свои впустил нечистые вести, чтобы брезгливо сторонились этого слуха горние реченья; если из уст его выходят скверные речи, так что бежит от них Благая Весть; если топором, данным ему, чтобы устроить помост Ожидаемому, мастерит он скарб и утварь по заказу сторонних, дышащих вяло и ровно, – тогда этот, как ты выразился, мерзкий старикашка – каким еще он должен быть, а, каким же?» – последнюю фразу он произнес со свойственным ему неожиданным приливом гнева. Мой дух ничего не понял из его слов, но продолжал робко: «Мой-то бдителен, Кирие, бдителен. Он догадался, что я внутри него. И стоит ему расслабиться…»

«Брысь! Брысь!» – сказал он, но уже нервно грызя ногти. Дух мой все время как бы зажимал нос, не вынося запаха чудовищных флаконов. «Что же делать мне?» – «Тебе, дуре, только и надо, что дотянуться да оторвать его бородавку у сонной артерии. Она и держится-то на волоске». – «А как это мне сделать? Не могу же я его заставить самому ее сорвать, бородавку-то» – заныла предательница. «А девка? А девка не может?» – «Но, ведь-же-ведь, я сделал все, как ты велел. Она от него ушла и таперя с ней Вокало». – «Стало быть, девка к нему не ходок», – сказал лукавый с сожалением. словно сочувствуя мне в моей драме. «О да! – заверещал мой дурень. – Она решила уйтить к тому, в чьем теле я так мечтаю жить. Это я, значитца, за Вокалу говорю, который по утрам так ловко-ловко взбегает на гору». Невежественный дух мой произносил слово «вокал» в среднем роде: «вокало», на простонародно-блатной манер, как: втыкало, как: кидало. «Ты и думай. Даю тебе сутки, ровно сутки, А я уж постараюсь так затуманить его выражения, чтобы никто ему не поверил, чтобы принимали его писанину за декадентский бред. Ну что, под силу тебе бородавка?» – «Ты знаешь о моем усердии, Кирие». – «И не будет у народа никого, кто был бы способен заметить приход Ожидаемого. И Ожидаемый пройдет по их городам и весям, незамеченный никем! – Он все грыз и грыз ногти, а морда его стала мечтательной. – Ступай и будь умницей. Когда выполнишь мое поручение, Кирие не буду, если не подарю тебе понравившееся тело в полное пользование». – «О, если ты это сделаешь, Кирие!..» – «Обещаю!» – «А как мне нравится этот самый Вокало!» – «Его оболочка будет твоей». Дух мой забыл даже про нестерпимый запах, как бы отпустил свой нос и, вульгарно подскочив, как бы всплеснул руками, правда беззвучно. «О, это моя мечта, Кирие!» – «Рассвет уж близится. Ступай! Я выполню слово свое!..»