Он претворил в жизнь свои чудные сны, он оживил свои думы. Сотворил дядя Феохарис трех ягнят. Трех крылатых ягнят. Чудесному рождению стало подобно их чудесное взросление – вскоре тонкорунные зверьки слетели к дяде Феохарису. Два барашка так и уселись на его широких плечах, один – на ладонь его руки, которую он патетически выкинул вперед. Как в любительском греческом театре, где пытаются играть Эсхила, потому что он – земляк (почему не Софокла? – М. Г.).

– Лети, – сказал он самым фальшивым, самым наигранным голосом, ибо, известное это дело, пыл и искренность в любительской игре почти всегда губятся попыткой сделать все как в настоящем театре – при отсутствии актерского умения и выучки.

– Лети, – сказал он, погладив овна по каракулю, при этом неподдельна была его печаль. Барашек, найдя равновесие на его руке при помощи крыльев, глядел на дядю Феохариса немигающим взглядом маленьких глаз провинциального хулигана.

– Перелети за семь гор, – лети! – найди мою любимую, – лети! – и скажи ей, что я все еще полон желанья!

Зверек послушно улетел, а другой с правого плеча дяди Феохариса переместился на руку, и дядя Феохарис, как только освободилось одно плечо, поправил топор за пазухой.

– Лети! – сказал он. – Перелети за море – за моря, – лети! – достигни обломков Акрополя и скажи моей родине-Элладе, которую я никогда не видел и не увижу, как я тоскую по ней!

И этот овен послушно улетел. Третий переместился ему на театрально вытянутую руку.

– Лети! – произнес он, безнадежно подражательным голосом сводя на нет искренность чувств и слов. – Но не через горы, но не через моря, – лети на восток, караванными путями, лети по пескам пустыни, к тому, забытому всеми, кроме меня, месту, где в изгнании погибали греки и где покоятся кости моих родителей!..

Здравствуй, утро!

Guten Morgen, wunderbare Natur! O, mein Gott: ich bin zu Hause! Danke schon, Mutter Unser im Himmelreich! Ich bin gluсklich! Guten Morgen, mein Stadt! Guten Tag, mein Haus-auf-dem-Berg! Я снова заснул.