Автор пишет: «А когда они добрались до устья реки, то увидели над серым морем в сером небе серые облака, пронизанные серыми лучами заходящего солнца, – знак того, что война начнется и не кончится уже никогда, – и далее, – Война идет! Война пришла».

А затем поясняет эту фразу уже в одном из своих интервью: «У меня в романе («Золотое колесо». – М. Г.) и впрямь много-много линий, но в конце они сходятся в узел, и узел этот таков: “Началась война”. Обилие линий связано с тем, что я описываю жизнь, которой уже нет. Взаимоотношения разрушены и сожжены так, как разрушены и сожжены абхазские селения и города. И я поневоле ощущаю себя летописцем и не могу избавиться от ответственности, от чувства долга – охватить как можно более широкую панораму. Поэтому я и стараюсь вспомнить и то, и другое… Я закончил роман и поставил точку – на пороге войны».

Читатель ошеломленно вопрошает: «Простите, а о какой войне идет речь? Ведь ничто в романе не предвещало кровопролития и дикой жестокости», – но тут же приходит в смущение от заданного им бестактного вопроса.

Да, что-то такое давно носилось в воздухе Диоскуриады. Грохотали далеко за горами перекаты – то ли циклопического камнепада, то ли ружейных залпов, но никто этому внимания не придавал, мол, всегда горы жили по своим законам, а джигиты – по своим.

Этому бытованию, как известно, Даур посвятил свои исторические хроники «Судьба Чу-Якуба», которые, как и всякая литературная стилизация, были не лишены мифологической условности, гротескового посыла и романтической выспренности. Да автор и не ставил, откровенно говоря, перед собой задачи рассказать о своих далеких земляках XIX века с документальной точностью, которая едва ли была возможна в конце века ХХ.

Даур пишет: «Так в первом же походе отличился убыхский юноша Якуб из рода Чу… Вскоре Якуб шел в поход уже во главе десятка бойцов. При взятии гагрских теснин он с горсткой людей перешел вброд бурную Бзыбь и напал на врага с тыла. С этого дня он стал сотником. Отныне его личное имя произносилось вкупе с родовым именем и звали его не Якубом, а Чу-Якубом. А в следующем походе, когда убыхи послали в Абхазию десять тысяч конников, Чу-Якуб был назван одним из тысячников. Было ему тогда от роду двадцать пять лет… Чу-Якуб отличился в бою. Слепцы сложили о нем песню. Старейшины поговаривали о возведении его рода в дворянство. Но неожиданно был похищен и продан в рабство в Турцию его брат Ибрагим… Чу-Якуб тогда жил уединенно, увлекаясь горной охотой, и отказывался от участия в походах с целью грабежа, часто предпринимаемых неуемными Берзегами. Горным путем по лесному бездорожью и снежным хребтам или морем на гребных судах и легких парусниках Берзеги, преодолевая расстояния, внезапно нападали на какое-нибудь селение, грабили его и брали людей в плен. Пленных чаще всего продавали за море, но если было чем занять их дома в условиях военного времени, когда пошли на убыль ремесла и хозяйственные работы, то пленного оставляли».

Скорее это не хроника, а мистерия, производящая на читателя гипнотическое воздействие, сказка, в которой историческая фактография и художественный вымысел переплелись неразрывно, а попытка вычленить быль и небыль оказалась обречена на провал.

Повествование Даура заканчивается так: «Но судьба его усмехнулась и испустила дух. Среди морских волн Чу-Якуб успокоил свою судьбу… Село Чу-Якуба вместе с окрестными землями купил барон Н. родом из немцев. Он задумал разбить английский парк. Для работ барон нанял поселившихся здесь молдаван. Трудолюбивый немец часто сам работал вместе с ними. Как-то молдаване рассказали ему, что в непогоду на горизонте как призрак появляется парусник. Барон не поверил, но однажды, когда он рубил заросли вместе с рабочими, они сказали: “Вот он” – и указали ему в сторону моря. Парусник, прозрачный, словно весь из стекла, пронзенный слабыми лучами, скользя над волной, мчался, мчался к берегу.

– Das ist Illusion, – сказал барон, и видение исчезло».

Иллюзия жизни.

Иллюзия текста.

Иллюзия внутри другой иллюзии, как сон внутри другого сна или сюжет внутри другого сюжета.

И вот колесо этого другого сюжета так или иначе достигает подошвы Фуникулера и вкатывается в прибрежную долину 14 августа 1992 года.

По одной версии, как мы помним, оно пригодилось кому-то из работящих и предприимчивых диоскурийцев: его, например, пристроили где-нибудь в слесарной мастерской, приспособили для подъема тяжестей – потолочных балок или металлических перекрытий. На него даже обратил внимание отшельник Иоасаф, пришедший просить помощи со своими покореженными воротами, но не предал этому своему открытию никакого значения, мол, колесо и колесо… Или реализовали его по сходной цене его таким же, как и они, работящим и предприимчивым гостям города в качестве запаски к уазику или к бывалой «ниве» 1988 года выпуска, например.

Но жизнь предлагает иное развитие событий, а именно – колесо сюжета, оно же бобина с кинопленкой, выкатывается на шоссе, ведущее в сторону Очамчиры, и оказывается под колесами тяжелой бронетехники Национальной гвардии Грузии.

О тех событиях, немыслимым образом превратившихся из иллюзии в жестокую быль, Даур Зантария писал так:

«На Кавказе войны начинают не вожди, как на Востоке, и не полковники, как в Латинской Америке, а ученые-историки. И поскольку кавказским народам когда-то злые силы навязали комплекс древности и они, как правило, числят свою историю не веками даже, а тысячелетиями, то спорных моментов хватает. На Кавказе в исторические споры втянуты широкие слои населения, которые вынуждены изучать историю не по популярным книгам или бульварным романам, а по всамделишним монографиям, мучительно закладывая мозолистые пальцы в страницы, чтобы заглядывать в примечании (вот почему комментарии к «Пушкинскому дому» Битова вызвали у автора такой отклик! – М. Г.). Но все-таки для того, чтобы как-то прояснить существо грузино-абхазского конфликта, без истории не обойтись».

Итак, напомним, что 28 марта 1921 года была провозглашена Советская Социалистическая Республика Абхазия со столицей в городе Сухум. Однако через десять лет, в 1931 году, Абхазия лишилась этого статуса, став автономией (Абхазской АССР) в составе Грузинской Советской Социалистической Республики, по сути утратив свою самостоятельность и политическую легитимность. Окончательным приговором суверенности республики стало убийство (был отравлен) в декабре 1936 года первого председателя Совета народных комиссаров Абхазской ССР, председателя ЦИК Абхазии Нестора Аполлоновича Лакобы.

Очевидно, что к ликвидации Лакобы непосредственное отношение имел «любимый сын грузинского народа» Лаврентий Берия», чей конфликт с лидером Советской Абхазии имел онтологические корни. Речь, в частности, шла об отношении бывших соратников по партии к реализации проекта «Абхазпереселенстроя», против которого категорически выступал Лакоба. Доктор исторических наук, этнограф и общественный деятель Теймураз Алиевич Ачугба (1946–2020), так описывал эту инициативу Лаврентия Павловича: «Созданное им мощное переселенческое подразделение – трест «Абхазпереселенстрой», приступило к строительству моноэтнических грузинских спецпоселений. В нарушение существующих законов у абхазских сел отбирались земельные участки, куда и заселяли крестьян-переселенцев из различных регионов Грузии. Переселение носило как добровольный, так и насильственный характер. Новоявленные хозяева Абхазии грузинской национальности постарались запамятовать, что всего полвека назад с этих земель депортировали коренных жителей – абхазов, считали «большим достоянием» освоение «веками неосвоенных» земель… В Абхазию переселяются из малоземельных районов Грузии тысячи крестьянских хозяйств, которые осваивают огромное количество веками «неосвоенных земель». В Абхазии в течение двух лет было создано семь переселенческих колхозов».

Естественно, что сведение личных счетов с Нестором Лаврентий умело прикрывал идеологической мотивировкой: «Ошибка тов. Лакоба состоит в том, что он, несмотря на свой старый большевистский опыт, сбивается иногда в своей работе на политику опоры на все слои абхазского населения» (слова Сталина, произнесенные еще в 1929 году).

Следует заметить, что политика последовательной и насильственной грузинизации исконных абхазских территорий (закрытие абхазских школ, навязывание грузинского языка, «демографическое освоение» Абхазии) имеет свою предысторию и во многом связана, по мысли ряда историков Кавказа, с теорией и практикой грузинской территориальной экспансии, восходящей ко временам государства Демократическая Республика Грузия, существовавшего на Северном Кавказе в 1918–1921 годах.

Например, известно, что в мае 1919 года на Парижской мирной конференции, призванной решить судьбу побежденных в Первой мировой войне стран, а также выработать повестку для вновь созданных государств, грузинские делегаты представили, по сути, стратегический доклад, в котором впервые сформулировали территориальные претензии своей страны к соседям. За основу бралась так называемая Великая Грузия, восходившая к временам Давида IV Строителя (1073–1135) и царицы Тамары (1166–1213). Согласно этому документу Грузия должна была включать в себя «Тифлисскую и Кутаисскую губернии, районы Сухума и Закаталы, район Батума, две области западнее Карса (Олти и Ардаган и несколько частей Причерноморской области, а также вилайет Трапезунд (Требизонд)» – и далее – «в течение почти трехсот лет границы Грузии на Черноморском побережье переходили за Анапу, доходя до устья р. Кубани, далее в продолжении XIV столетия границы постепенно отошли назад, к реке Макопсе, и с XV столетия до XIX в., т. е. до присоединения этой части Грузии к России, границей всегда была река Макопсе (южнее Туапсе)».

Таким образом, в состав Грузии должны были входить Абхазия, город Сочи, который объявлялся грузинским, и весь Черноморский округ, признанный древнегрузинской провинцией.

Завершали доклад, принятый аудиторией, по большей части состоявшей из французских, британских, итальянских и американских дипломатов, с большим воодушевлением, следующие слова: «Определяя свои границы, правительство Грузии требует только те территории, которые всегда принадлежали грузинскому народу и которые имеют для него жизненно важное значение».

Председатель правительства Демократической Республики Грузия Ной Николаевич Жордания (1868–1953) – марксист, член РСДРП с 1898 года, лидер меньшевистской Грузинской социал-демократической партии (он, кстати, принял в Тифлисскую духовную семинарию Иосифа Джугашвили. – М. Г.), а также его соратники – Николай Семенович Чхеидзе (1864–1926) и Ираклий Георгиевич Церетели (1881–1959) – были хорошо известны в русских социал-демократических и революционных кругах, однако, разойдясь с большевиками, грузинские политики переориентировались на Запад, а Жордания перешел на позиции крайнего национализма, впоследствии положенного в основу идеологии «Великой Грузии».

Вполне понятно, что предложенная мировой общественности обновленная карта границ Грузинского государства стала причиной обострения и без того не самой простой ситуации на Кавказе в 10-х годах ХХ века. Разразились армяно-грузинская война, грузино-осетинский и Сочинский военные конфликты, ухудшились отношения Грузии и Азербайджана, Грузии и Абхазии, репрессиям подверглись русские, проживавшие в Тифлисе.

Установление в феврале 1921 года в Грузии советской власти и ликвидация ДРГ, с одной стороны, стали свидетельством решительного отказа от буржуазного грузинского национализма и великодержавной политики, как пережитков прошлого, торжеством пролетарского интернационализма и дружбы народов. С другой же – идеи «грузинской исключительности» никуда не ушли, они приняли завуалированный характер в новых идеологических и геополитических обстоятельствах, а также с учетом того, что Грузинская ССР заняла приоритетное место в «братской семье советских народов», а ключевые руководящие посты в стране заняли выходцы именно из этой республики.

Читаем у Даура: «Особенности национальной жизни в Грузии связаны с тем, что пореволюционная республика Грузия, именуемая обычно меньшевистской, появилась под влиянием Турции, и потому национальное строительство там было предпринято по турецкому образцу. В Турции есть лазы, курды, черкесы и собственно турки. Все они называются турками. Лазу или курду не позволено называться никем, кроме как турком, до той поры, пока он не вознамерится стать министром. Тут-то ему немедленно напомнят, что он курд. Точно так же обстояли дела в Советской Грузии. Мегрелы и сваны, народы, родственные грузинам, но говорящие на своих языках и живущие своим, отличным от собственно грузинского укладом, именуются грузинами, но никогда не имели возможности собирать свой фольклор и пользоваться родным языком без риска быть обвиненными в сепаратизме. Таким образом, в Грузии есть мегрельские грузины, сванские грузины и грузинские грузины. В тоталитарной системе такое проходило. Это неестественное положение постоянно закреплялось пафосом постоянной опасности извне. И надо ли говорить, как раздражало, что абхазам было позволено “писаться в паспортах” абхазами».

Распад СССР в 1991 году во многом инициировал в Закавказье возврат к идеологии и риторике ДРГ. Новое грузинское руководство, возглавляемое Звиадом Гамсахурдия (1939–1993) – писателем, литературоведом, доктором филологических наук, – отменило конституцию Грузинской ССР 1978 года и восстановило действие конституции Демократической Республики Грузия 1918 года, которая провозглашала Грузию унитарным государством и исключала существование территориальных автономий.

Даур Зантария отмечает: «Перестройка и отмена цензуры не вызвали ожидаемых шагов к примирению. Вместо этого началась беспардонная информационная война. Все почитаемые абхазами ученые и писатели прошлого и настоящего были объявлены сепаратистами. Было сделано все, чтобы отношения между абхазами и грузинами стали враждебными. А между тем в Абхазии, где проживает несколько национальных общин, грузины и абхазы наиболее близки по обычаям и традициям и, как следствие, в быту всегда тесно общались… Самой трагической стороной этой войны было то, что грузинское население Абхазии не желало принимать участие в войне и планомерно втягивалось в нее властями, отчего война приняла характер гражданской. Абхазская автономия, национальная школа и так далее были для властей раздражающим фактором потому, что всего этого не имели, например, те же сваны и мегрелы, значительно более многочисленные, чем абхазы. Такое положение было чревато требованиями со стороны других национальностей, а новая Грузия стремилась войти в мир западного образца, и потому хотела стать унитарным государством, тем самым покончив с сепаратизмом».

По понятным причинам советская историческая наука благополучно обошла вниманием дореволюционную грузинскую историю начала ХХ века, как, впрочем, и ряда других социалистических республик. Вероятно, именно по этой причине кровавые межнациональные конфликты 1990-х – начала 2000-х на постсоветском пространстве у большинства людей, воспитанных на «пролетарском интернационализме» и «братстве навек», вызвали потрясение и глубокое ошеломление. В это просто невозможно было поверить – вчерашние соседи, друзья, родственники (если говорить о смешанных браках) приходили с оружием в руках в дома своих соседей, друзей, родственников и начинали убивать просто потому, что перед ними были люди другой национальности, другой культурной традиции, другого вероисповедания.

Да, это были те самые далекие грохочущие перекаты, на которые до поры никто не обращал внимания, относя их то ли к «буржуазным пережиткам», то ли к человеческой глупости и необразованности, то ли к клиническому варианту ксенофобии как тяжелого психического расстройства, с которым следует обращаться к врачу.

Однако Армагеддон таков, что сам умеет обратить на себя внимание, привести к осознанию того, что принцип divide et impera (разделяй и властвуй) есть классический инструмент политических элит, что в обстановке экономического краха, безработицы и нищеты работает безотказно.

Осознание этого, как и отрезвление, приходит внезапно. Причиной тому может быть гибель близкого человека или разорение отчего дома, торжествующая улыбка врага, который еще совсем недавно был твоим другом, или просто разрыв снаряда, прилетевшего откуда-то с неба и упавшего у твоих ног.

Из статьи Даура Зантария «Слово о войне»: «Холм задрожал. Задрожало мое село. Взревело, враз лишившись всех своих сыновей. Только я чудом уцелел, хоть и сижу в нижнем окопе… Снаряд установки “Град” разорвался рядом со мной, и меня похоронило. Неглубоко и неопасно, но я-то этого не знал, когда звук исчез, как будто выключился, когда поднялся и повис надо мной, и замер коричневый веер, просвечиваемый солнечными лучами. Это была взрыхленная почва. Земля, которая опускалась на меня. Зашевелился прекрасный коричневый веер, меняя фигуры, как детский калейдоскоп, или распущенный хвост павлина. И посыпался на меня шуршащим сухим дождем. Егей, хоронюсь-то я заживо! И не только совсем-совсем живым, но не оплаканным ни матерью, ни сестрой, ни женой! Одной лишь сердобольной Т. Булановой, да и той загодя.

Я не помню, что ощущал при поспешном и преждевременном своем погребении, но помню, о чем думал. Не предсмертные, не возвышенные мысли промелькнули в башке, а странные, светские – свидетельство того, что душа знала, что это не смерть, это ерунда. Я подумал про себя, что если все-таки выживу, несмотря на коричневый дождь, то – и война закончится ведь когда-нибудь, – при первой же возможности я поеду в Москву, чтобы первым делом прийти на концерт прекрасной Танечки Булановой. Я приду на концерт с букетом колумбийских роз, при френче и при галстуке, как голландский коммивояжер среди московской джинсовой попсы. Т. Буланова будет плакать на сцене, а я в партере… Затем я впал в естественное забытье. Это была контузия, легкая контузия. А когда меня эксгумировали, то есть попросту потрясли, смахивая с меня тонкий слой земли, и по щекам меня пришлось бить, и в горло вливать тамышской особой чачи.

Только на холм спустились сумерки, кончилась и стрельба. И вскоре мы поднимались наверх, к нам присоединялись бойцы, которых заменили на позиции. Все живы! Это потом многие из них погибнут. Пока только один ранен. Село еще живо. Идут вчерашние мои школьные ученики (я здесь работал учителем), мои сородичи, чертыхающиеся, голодные.

Бой был не бой, а одна из перестрелок ежедневных, чистая туфта. Но для меня – первый бой».

А ведь для многих его друзей первый бой стал последним. И не мог знать Даур, переживший так называемый снарядный шок, почему то ли судьба, то ли небеса сжалились над нем и не убили его смертоносной «градиной», но лишь накрыли хвостом павлина. Оглядевшись в «преждевременном своем погребении», он увидел, что у него на плече сидит эта самая птица-неформал, пришелец из Тибета, хорошо известный нам по «Золотому колесу» как Брахмавиданта Вишнупату Шри.

Как православный неофит, Даур, скорее всего, тут же забеспокоился, на каком именно его плече сидит павлин – правом или левом? Потому как на правом традиционно сидит ангел, а на левом – демон. Например, в неоконченном романе «Феохарис» есть персонаж, на правом плече которого сидит детеныш волка, и тут все понятно – хоть и волчонок, хоть и хищник, но во благости пребывает.

Вполне возможно, что прообразом этого дауровского персонажа стал Лакоба (он упоминается на страницах «Феохариса»), в доме которого, по преданию, жил волчонок, некогда подаренный Нестору Аполлоновичу и сопровождавший уже взрослым хищником своего хозяина на заседания ЦИК Абхазии.

Но вот как быть с павлином, распустившим свой великолепный хвост?

Даур, конечно, читал в «Аргументах и фактах», что сия диковинная птица является символом изобилия и богатства, но, как известно, чем больше достаток, тем невыносимей искушения и тем больше опасность впасть в фанаберию, когда чужая жизнь видится ничтожным спектаклем, а собственная превозносится до небес.

Сочинитель пишет в своем «Золотом колесе»: «Павлин пышно распустил свой веер хвоста, реагируя лишь на характер звука и по своей оторванности от жизни воспринимая все происходящее лишь как представление. Между тем именно сейчас впервые публично прозвучала мысль о возможности кровопускания».

Попытался автор смахнуть Брахмавиданту Вишнупату Шри с правого своего плеча, да не смог, ведь был беспомощен совершенно, обездвижен, а руки его оказались засыпаны землей. И это уже потом, когда Даура – едва живого, оглохшего – вытащили из-под завала, стало ясно, что хвостом павлина оказался фонтан развороченной взрывом земли. Да и откуда тут было взяться павлину-неформалу, которого, скорее всего, вместе с прочей домашней птицей давно съели «подвыпившие бойцы»?

Выбравшись на свет Божий, Даур ощутил себя каким-то другим человеком, побывавшим в могиле до срока и покинувшим ее, чтобы жить дальше уже без погромов и обстрелов, без кровопролития и гибели близких, без войны то есть.

Сел под деревом, каким-то чудом уцелевшим под вражеским обстрелом на краю уничтоженного «градами» села.

Задумался.

В стихотворении Даура Зантария, посвященном памяти его друга, инженера-физика Адгура Инал-Ипа, убитого в 1993 году во время сражения за Сухум, есть такие слова:

Скорее он даже не задумался, но вознесся мысленно на вершину этого изрешеченного осколками, но живого дерева, дабы увидеть сверху убитых односельчан, сожженные дома и себя – в оцепенении сидящего под вязом или под смоковницей.

Это и есть «снарядный шок», оставляющий после себя неподвижный застывший взгляд, перед которым одни и те же события повторяются снова и снова, словно зацикленные, словно перескакивает игла на старой виниловой пластинке, и такт длится бесконечно.

«И вдруг начинают стрелять… Доползли до нижнего окопа. В окопе уже все по фигу. Если то, что слышишь, – не в тебя, значит то, что в тебя, – услышать не успеешь! А весь этот адский грохот – для малодушных. Слабое утешение. “За неделю привыкнешь”, – заверил Степан. Они с Адгуром стреляют одиночными… патроны наперечет, и вообще одиночными эффективнее.

Сначала меня и уговаривать не надо было – я не высовывался. Но Степан стал рыть блиндаж, сбегав за лопатой под жутким обстрелом. Потом бегал за швеллерами. Потом принес откуда-то шиферу.

У меня оружия нет, но мне показали, как соединить контакт и крутануть рулетку, чтобы взорвать мины, когда пойдут в атаку.

Иголка (от игольчатого снаряда) мягко вонзилась в глину неподалеку от меня. “У самого его уха вонзилась, чуть не убило”, – скажет потом Степан на совете братьев, когда решили спровадить меня в Гудауту. На самом деле иголка вонзилась в метре от меня, видимо, сначала она попала в камень и мягко отрикошетила, иначе исчезла бы в глине. Ведь на стенах тамышских домов эти иголки по самую шляпку снопами воткнуты в бетон…

Снаряды, пулеметы, трассеры. Как красив бой, если бы не убивало! “Посмотри, как очумели птицы”, – сказал Степан. Небо засеял свинец. В небе мечутся птицы. Сколько свинца падает на Ануарху, последний оплот села! Я высовываюсь: вон одна бээмпэшка, вторая, седьмая. И вон – пехота. Они даже в атаку не идут! Они уничтожают нас издалека!

А когда на холм спустились сумерки, кончилась и стрельба. И вскоре мы поднимались наверх, к нам присоединялись бойцы, которых заменили на позиции» (из очерка Даура Зантария «Три свидания с домом», 1993).

А ведь и вправду, как пишет автор, «время не течет, мне сорок лет», и никому не ведомо, наступит ли сорок первый год жизни нашего героя.

Впрочем, нет, тому Дауру, который наблюдает за собой сорокалетним с высоты Фуникулера, известно, что наступит и сорок второй, и сорок третий.

Все остановится только на цифре 48.

* * *

Последовательность эпизодов неумолима.

Судьба сюжета тоже неумолима, и то, что колесо фабулы, оно же бобина с кинопленкой, выкатилось на шоссе, ведущее в сторону Очамчиры, именно 14 августа 1992 года, стало закономерным результатом предшествующих событий.

Было бы ошибкой думать, что грузино-абхазское противостояние в начале 90-х возникло вдруг, сформировалось внезапно и беспричинно.

Выступления абхазского населения с требованием выхода Абхазии из состава Грузинской ССР происходили и в 1957, и в 1967, и в 1978, и, наконец, в 1989 году.

Читаем в романе Даура Зантария «Золотое колесо»: «Абхазия стала подобна встревоженному улью. А тут еще выяснилось, что в тысячах людей дремал нереализованный автоинспектор… Кaк только произошла пepвая кровавая стычка в парке, абхазы переместились на площадь Лeнинa и заняли оборону. Тут они выдержали несколько вооруженных нападений. С обеих сторон применялось автомaтическое оружие и взрывные ycтpoйства. Утром чрезвычайное положение было введено по всей Абхазии, но чтобы до прибытия войск МВД СССР из Тбилиси предотвратить более серьезные столкновения в столице, власти решили, и решили правильно, вывести одну из двух враждующих групп из столицы. Легче было удалить абхазов, которых было меньше числом. Это не составило труда, как только Народный фронт, получив право от властей на своеобразный тактический обман, пообещал, что в городе Гудауте мужчины получат оружие и будут десантированы по предусмотренному плану, тогда как женщины и дети в той же Гудауте будут в безопасности.

Большого побоища в Сухуме избежать удалось, но тут начались бeзобpазия на дорогах. Люди, вооружившись кто во что горазд, высыпали на трассу. Останавливали машины, проверяли документы, мужчин вытаскивали из машин и избивали. Уже стали появляться удальцы и герои.

Взаимный страх и подозрительность завладели умами. Сосед стал подозревать соседа, с которым прожил рядом целую жизнь, в намерении устроить в его доме погром. И раз так, сам морально готовился к погрому же.

До погромов все-таки не дошло – я свидетельствую. И не слыхал я также о фактах изнасилования. Сказывались еще традиции добрых взаимоотношений в быту между этими двумя народами, весьма сходными по обычаям и одинаково формально ортодоксальными христианами, а по сути атеистами. Избиений же было много. А главное, был преодолен некий моральный рубеж: абхазы и грузины вступили в отношения кровников.

Отсутствие информации способствовало нарастанию зла. Хотя, с другой стороны, хорошо, что люди не смотрели телевизора и не читали газет: все стояли на уличных пикетах. А в средствах массовой информации началась самая что-ни на есть вакханалия. Политики и газетчики тут же перевели на проценты соотношение жертв по национальному признаку. Список погибших перевалил за второй десяток. О жертвах в основном в процентах и сообщалось. Число непосредственно погибших в уличных беспорядках увеличивалось за счет несчастных, с кем мафия свела под шумок старые счеты.

Не видать было сил, действительно призывающих к миру».

Впрочем, на всесоюзном уровне эта информация не афишировалась, и Грузия по-прежнему оставалась цветущей и гостеприимной республикой в счастливой семье братских народов СССР. Во что верилось с трудом, конечно, но официальных опровержений тому не поступало, невзирая на то что так называемые перестройка и гласность вошли в самую свою активную и огнеопасную фазу.

Брожение умов и великодержавных амбиций нарастало в первую очередь в Тбилиси. Показательно, что отправной точкой войны 1992–1993 годов стал глубочайший политический кризис, разразившийся именно там – на берегу Куры.

6 января 1992 года в результате военного переворота был свергнут первый грузинский президент Звиад Гамсахурдия, политика которого провалилась по всем показателям. После ряда пертурбаций к власти пришел хорошо известный на всем постсоветском пространстве Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе (1928–2014) – член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь ЦК Компартии Грузии, глава МИД СССР, Герой Социалистического Труда, заслуженный работник МВД СССР. Интересно, что «новую демократическую, европейскую и антисоветскую» Грузию возглавил человек именно с таким послужным списком.

Последствий этой политической трансформации долго ждать не пришлось. Сторонники Гамсахурдия, который вскоре после переворота сбежал в Грозный, взяли в руки оружие. В Грузии началась гражданская война – звиадисты взрывали мосты и железнодорожные пути, перекрывали дороги, похищали и убивали активистов новой власти. Центром сопротивления Шеварднадзе стал город Зугдиди – столица региона Самегрело – Верхняя Сванетия, что граничил с Абхазией (куда, кстати сказать, перебрались многие сторонники свергнутого грузинского президента, и отношение к ним в Абхазии до поры было весьма лояльным).

По мысли грузинских аналитиков того времени, политик крепкой хрущевско-брежневской закалки Эдуард Шеварднадзе не мог не понимать, что его власть оказалась под угрозой, и решение о вводе войск в Абхазию под предлогом освобождения захваченного звиадистами и удерживаемого на территории республики вице-премьера Грузии Александра Кавсадзе, а также охраны железной дороги и прочих стратегически важных коммуникаций пришло само собой. Из комментариев, довольно часто звучавших в местных СМИ: «Он прекрасно знал, что там начнется стрельба, резня, бойня – и сознательно пошел на это, переведя все стрелки на Абхазию».

Операция получила кодовое название «Меч».

Свое решение Шеварднадзе сопроводил такими словами: «Грузия сейчас сильна… Существуют все возможности обуздать зло, раз и навсегда установить порядок на грузинской земле».

Псевдосоветская риторика (чего было еще ждать от члена Политбюро?), громкие слова, ничего на фоне полного экономического и политического развала Грузии не значившие.

В ночь с 13 на 14 августа, перейдя пролегавшую по реке Ингури административную границу республики, подразделения Национальной гвардии Грузии вторглись на территорию Абхазии, оккупировали Гальский, Очамчирский и Гульрипшский районы, а также вышли к восточным пригородам Сухума.

Из экстренного сообщения Председателя Верховного совета Республики Абхазия Владислава Ардзинба (1945–2010):

«На нашу землю вторглись вооруженные формирования Госсовета Грузии, в числе которых уголовные элементы, которые сеют смерть и разрушения на нашей земле. Но не было и нет оснований для такой варварской акции на территории маленькой Абхазии».

14 августа Верховный Совет Абхазии объявил всеобщую мобилизацию.

С грузинской стороны в боевых действиях принимали участие не только подразделения Национальной гвардии, но и неофициальные боевые группировки криминального толка, а также формирования украинских националистов из запрещенной в России организации УНА-УНСО.

Читаем у Даура такие слова: «Кстати, о вводе войск. У Грузии, окончательно разоренной гражданской войной, никакой армии быть не могло… Вместо войск в Абхазию вошли отряды, одетые кто во что горазд, которыми руководили два уголовника. Эти люди содержали себя сами за счет грабежей, чего никогда не скрывали их лидеры. Не скрывалось и намерение подвергнуть абхазов геноциду. В первые же дни войны в Абхазии командующий экспедиционным корпусом полковник Каркарашвили по телевидению пригрозил абхазам, что уничтожит “все 97 тысяч сепаратистов” (такова официальная численность абхазов по переписи 1989 года)».

Однако, невзирая на то что «никакой армии (у Грузии. – М. Г.) быть не могло» к концу сентября – началу октября 1992 года практически вся территория Абхазии оказалась захвачена грузинскими войсками. Исключение составили лишь Гудаута и окрестности, а также город Ткварчал (Ткварчели), расположенный в 80 километрах на восток от Сухума в горной местности.

Грузинский «блицкриг» стал возможным, надо полагать, в силу двух причин – внезапности операции «Меч», проведенной в самый разгар курортного сезона, а также тому, что согласно подписанному 30 апреля 1992 года договору о передаче воинских частей, объектов и вооружений бывшего Закавказского военного округа Грузия получила:

– 10-ю танковую дивизию,

– 7-й отдельный зенитно-ракетный дивизион 144-й зенитно-ракетной бригады,

– склады 96-й дивизии ПВО,

– 193-ю отдельную смешанную авиационную эскадрилью,

– склады 34-й воздушной армии,

– 11 торпедных, ракетных и сторожевых катеров, а также малый противолодочный корабль.

Защитники Абхазии были снаряжены куда скромнее. Стрелковое оружие и бронетехнику им приходилось добывать в бою: тот же ТТ или АК–47, ПК (пулемет Калашникова) или РПГ–7 (ручной противотанковый гранатомет), ту же БТР–70 (бронированный транспортер) или БМП–1 (боевая машина пехоты).

О последней Даур даже сложил стихотворение «Песня о нашем брате»:

Тесновато, конечно, в десантном отделении бээмпэшки и жарко, зато зимой тепло и уютно, другое дело, что если из РПГ прилетит в кормовые двери, в которых расположены бензобаки, то все тут и останутся. Говорят, так в Афганистане много наших ребят положили.

Рация трещит, как перфоратор, но умельцы прилаживают рядом «серник», так раньше называли кассетный магнитофон, чтобы на выдвижении или на привале слушать любимую музыку. Ведь все с собой носят – кто где – кто в подсумке, кто в вещмешке, а кто и просто в кармане пару заветных кассет.

– Давай, брат, послушаем Таню Буланову! Вот эту ее песню:

Кто о чем поет, мыслится Дауру. Вот, например, на тот же мотив дядя Федор Чистяков из питерской группы «Ноль», которую часто крутят на «Нашем радио», спел совсем о другом:

Впрочем, о другом ли?

Страдания и лицедейство, правда и ложь, быль и небыль, патология и симуляция оной. И все это ради одного – ради возможности говорить о себе, не умея хранить собственные переживания и страхи, правду и кривду внутри себя, ради инстинктивного желания вынести их на суд окружающих, мучимых той же проблемой, тем же духовным нестроением.

недоумевает Джалаладдин Руми.

Попытка ответить на этот риторический вопрос, скорее обращенный в никуда, в небытие, особенно во время войны, усложняется объективными обстоятельствами, а именно – ревом артиллерийской канонады и скрежетом тяжелой гусеничной техники, идущей по улицам Сухума.

Возможность докричаться (достучаться) до небес видится все более иллюзорной и, в конце концов, увы, бесполезной.

* * *

…Даур сидит под деревом, каким-то чудом уцелевшим под вражеским обстрелом на краю уничтоженного «градами» села, напоминая дервиша, странника, суфия ли, перед лицом которого ходит смерть, но не касается его до поры своим крылом.

И перед нашим героем возникают три пути развития сюжета.

Первый – продолжать сохранять внутреннюю неподвижность, наблюдая течение времени, но оставаться вне этого течения. Речь в данном случае идет о страдательной созерцательности, которая в суфизме означает непосредственное духовное общение с Всевышним, о различении Божественного присутствия во всем сущем, об отсечении собственной воли и индивидуальности (что непросто для натуры творческой и, следовательно, гордой), за которым (отсечением) следует полное растворении в священном.

Скорее всего, применительно к этому пути спустя годы автор скажет: «Когда я умру, вернее, если я когда-нибудь умру, на моей могиле напишут по-персидски “Даур-ага”, что означает “Даур-страдалец”».

Второй путь – спасать самого себя, укрываясь от неминуемой погибели, прячась от времени, что пришло неизбежно, став роком, наступило неотвратимо как ночной кошмар, как фантазм из американского фильма ужасов 1979 года.

Из романа «Золотое колесо»: «Мнoгoe в этой главе покажется невозможным и фантастическим. Но еще витязь Хатт из рода Хаттов говорил, что нет ничего невозможного в бесконечном нашем мире. Все есть, – говорил витязь Хатт. Мне самому трудно объяснить, каким образом патриархальная и застенчивая девушка, хоть и студентка-отличница, могла в первое же свидание дать согласие юноше на его предложение руки и сердца, когда, ко всему прочему, они имели несчастье принадлежать двум народам, которые уже, собираясь на площадях, открыто угрожали друг другу. Многое вы поймете, прочитав эту главу, многомy я сам не в состоянии дать объяснения, а что-то, не скрою от вас, милые читательницы, является предметом моего изначального умолчания. Но прошу вас поверить мне на слово, прошу вас последовать вместе со мной за нашими героями, и давайте будем счастливы, как и они: чайки сидят в ряд на перилах причала для катеров, море спокойное и густое, а там, где его синева сливается с синевою неба, идет, словно парит, белый корабль».

Но в реальной жизни все оказывается совсем по-другому – чайки, перепуганные стрельбой из автоматического оружия, разлетелись кто куда, причал опустел, а по штормовому, свинцового отлива морю под низким, буквально лежащим на голове небом, «пронизанным серыми лучами заходящего солнца», в сторону Сочи вместо «белого корабля» уходит ржавая, пропахшая мазутом посудина – нечто среднее между буксиром и самоходной баржой. На ней люди спасаются от ужасов оккупации, и никто их не может обвинить в этом.

И наконец, третий путь – взяться за оружие так, как это произошло 14 августа на Красном мосту через Баслу.

Из воспоминаний защитника Сухума Адгура Какоба: «Мы приехали на Красный мост. Там уже собирались люди. Большинство было без оружия. Кто с охотничьим ружьем, кто с дубинками, палками. Все решили принять оборону возле Красного моста… Там и мост, и река. Первый бой мы приняли в районе 14-й школы еще с утра. Потом отошли к Красному мосту, рельеф удобный и намного проще, и легче защищать… Для меня лично первый бой начался там, перестрелка, кого-то ранили, кого-то убили. Тогда мы еще не думали, что началась крупномасштабная война. Мы думали, такая же стычка, как была в 1989 году… Но мы уже знали, что… были убиты наши ребята. В поселке Агудзера тоже стоял батальон ОПВВ (Отдельный полк Внутренних войск. – М. Г.), и из этого батальона был убит наш товарищ. Был убит водитель Гиви Камуговича Агрба. Уже было понятно, что надо защищаться, защищать Абхазию с оружием… Я помню, приходили ребята с охотничьими ружьями, мы их как-то старались на заднюю позицию. Грузины стреляли из разных видов оружия, не только автоматчики, но и танки. И первый танк был взят в этот же день, у Белого моста группой Беслана Джелия».

На Красный мост пришел и Даур.

Стало быть, он выбрал именно третий путь, третий сюжет.

А ведь он пришел сюда не потому, что люто ненавидел грузин, жаждал крови и хотел убивать, а потому, что тут, на Красном мосту, были его друзья, его братья, и он не мог не прийти, он должен был находиться рядом. Прихватил с собой неизвестно откуда взявшийся у него ТТ. Однако на позиции выяснилось, что ствол «не пашет», и кто-то даже пошутил: «Из такого захочешь застрелиться – не получится».

Вот уж воистину литературная аллюзия, прямой отсыл к эссе Венедикта Васильевича Ерофеева «Василий Розанов глазами эксцентрика», опубликованному в 1989 году в альманахе «Зеркала», который Даур не мог не читать.

Веничка пишет: «Я вышел из дома, прихватив с собой три пистолета, один пистолет я сунул за пазуху, второй – тоже за пазуху, третий – не помню куда.

И, выходя в переулок, сказал: “Разве это жизнь? Это не жизнь, это колыхание струй и душевредительство”. Божья заповедь “не убий”, надо думать, распространяется и на себя самого (“Не убий себя, как бы ни было скверно”), но сегодняшняя скверна и сегодняшний день вне заповедей. “Ибо лучше умереть мне, нежели жить”, – сказал пророк Иона. По-моему, тоже так.

Дождь моросил отовсюду, а может, ниоткуда не моросил, мне было наплевать. Я пошел… иногда зажмуриваясь и приседая в знак скорби. Душа моя распухла от горечи, я весь от горечи распухал, щемило слева от сердца, справа от сердца тоже щемило».

Только и оставалось Дауру, что размахивать пистолетом от горечи, ведь еще совсем недавно говорил – «вот зачем люди нагнетают панику, только и разговоров, что о войне», ведь не верил в такой поворот событий, просто не укладывалось подобное в голове, и тут она (война) началась…

Танки…

Автоматные очереди…

Гибель людей…

По телевизору – хроника боевых действий…

Голос корреспондента срывается, изображение дрожит: чьи-то ноги бегут, чьи-то руки стреляют из АК–47, окутанная черным дымом, горит болотного цвета БМП, несут то ли раненного, то ли уже мертвого бойца, вертолеты заходят с моря и дают залп, мирные жителю прячутся за деревьями и в подъездах домов.

Все эти и многие другие кадры автор видит на кинопленке, которая расстелилась от Красного моста до санатория МВО.

Каким-то чудом, невзирая на рев техники и разрывы фугасов, колесо сюжета продолжает катиться, то пропадая из виду, то вновь появляясь на Кодорском шоссе, которое ведет в сторону Тамыша – села, расположенного в Очамчирском районе в 42 километрах на восток от Сухума.

15 августа, на следующий день после вторжения, между правительствами Абхазии и Грузии состоялись переговоры, в ходе которых была достигнута договоренность о прекращении огня и отводе грузинских войск до Багмарана (село в Гульрыпшском районе Абхазии в девяти километрах на восток от Сухума), а абхазских соединений – до реки Гумиста.

18 августа абхазские бойцы покинули Сухум, однако грузинские войска в нарушение договоренностей поменяли свои планы и вошли в центр города. Так началась оккупация, которая продлится почти год. К концу сентября 1993 года в ходе абхазского наступления столица Абхазии будет освобождена, а уже через несколько дней будет установлен контроль над всей территорией республики.

Но это будет нескоро, а пока уже в сумерках Даур возвращается с Красного моста к себе домой на Калмыкова, 5, в свою малогабаритную квартиру на первом этаже панельного дома. Проходит на шестиметровую кухню-живопырку, включает свет, садится за стол.

В голове звучат строки:

Был такой охотник и странник, любитель уединения и следопыт Тамшуг Зантария – дед Даура по отцовской линии. Мог один уходить в горы на несколько дней, мог совершать походы за Кавказский хребет, мог разговаривать со своими собаками, которым доверял быть вместе с ним в его таинственных странствиях.

– Вон на той горе буду вас ждать, – говорил он, указывая своим четвероногим спутникам на вершину, что виднелась на горизонте. Затем вставал и начинал восхождение, а собаки неподвижно сидели, не смея пошевелиться, пока Тамшуг не исчезнет в густом непроходимом лесу, который покрывал отвесный склон грозного утеса.

Ведал старик все тропы и читал их как священную книгу.

Поклонялся священным деревьям, чьи ветви были увиты лентами.

Ночевал в кошарах – этих безыскусных жилищах чабанов.

Знал, что в середине мая отары начинают подниматься в горы, они идут от колодца к колодцу, постепенно переходя от вершины к вершине, потом ждут, пока растает снег, и идут дальше. Потом, уже в конце июня, отары добираются до высоких заоблачных гор и зеленых пастбищ, рядом с которыми на плато, совсем рядом лежит снег. Все лето проходит в этих краях, и в конце сентября начинается спуск на равнину. Погода в это время года в горах изменчива – проливные дожди сменяют штормовые ветра, а тихие теплые дни случаются нечасто. Чабаны стараются следовать по известным местам, идти знакомыми тропами, вставать на привычных стоянках, хотя это не всегда получается. На равнину они приходят с первым снегом, где и зимуют. Овец здесь держат в загонах, а чабаны живут на коше – в кошарах. В феврале начинается окот, а в конце апреля – стрижка и подготовка к новому восхождению. Оно начнется в начале мая. Так заведено издревле, этот распорядок неизменен из года в год, из века в век, из рода в род, все идет своим чередом.

Даур смотрит в окно, за которым стоит ночь. Ее тишину нарушают выстрелы, что доносятся со стороны Красного моста.

Воистину сколько не гляди в темноту, все равно ничего не увидишь, кроме собственного отражения в стекле, за которым протекает время.

– Все идет своим чередом, все идет своим чередом, – повторяет автор.

Мысли сменяют друг друга, скачут, роятся, и вдруг возникает вопрос: «А все-таки куда же засунул третий пистолет Венечка Ерофеев?»

Даур тут же начинает искать свой ТТ и не находит его.

Видимо, забыл где-то на позиции…