Утром я проснулась от того, что с крыши капало прямо в таз.

Кап.

Пауза.

Кап.

Еще пауза.

Кап.

Звук был мелкий, упрямый и удивительно наглый для дома, в котором хозяйка собиралась ехать спасать драконьего лорда от проклятия крови.

Я лежала на узкой кровати в своей комнате под самой крышей и смотрела на темное пятно на потолке. За ночь оно расползлось шире ладони. В углу у шкафа стоял таз, куда я вечером подставила воду, но капало уже не туда, а левее, прямо на половицу.

— Прекрасно, — сказала я потолку. — Ты тоже хочешь попасть в договор?

Потолок ничего не ответил.

И правильно.

Вещи, которые не умеют говорить, редко несут лишнюю глупость.

Я села, потерла лицо ладонями и несколько секунд просто дышала. За окном было серое утро. Снег ночью прекратился, но небо висело низко, плотное, тяжелое. Такое небо обычно обещало еще один снегопад ближе к вечеру.

Ехать в замок по такой дороге было дурной идеей.

Не ехать — еще хуже.

Я оделась быстро: теплая нижняя рубаха, темно-синее платье без лишних застежек, шерстяной жилет, сапоги. Волосы заплела в тугую косу. Перед зеркалом задержалась только на миг.

В зеркале была женщина с усталым лицом, обветренными губами и темными кругами под глазами. Не леди из драконьего дома. Не жена наследника. Не та девушка, которая когда-то примеряла брачный браслет и боялась пошевелиться, чтобы не выглядеть неуклюжей рядом с чужим величием.

Я провела большим пальцем по запястью.

Следа не было.

Но кожа помнила.

Внизу уже шумел Грейн.

Он всегда шумел, когда волновался. Открывал шкафы громче нужного, ставил чашки так, будто бросал вызов посуде, ворчал на печь, на дрова, на собственные колени и на людей, которые имели наглость болеть.

— Если кто-то опять умер до завтрака, пусть подождет, — сказал он, когда я спустилась. — У нас каша.

— Доброе утро и тебе.

— Утро будет добрым, когда ты перестанешь ездить в замки к тем, кто заслужил подорожник на совесть, а не целительницу.

Он стоял у печи, помешивая кашу в котле. На лавке рядом лежала сложенная дорожная сумка. Моя. Рядом с ней — связка чистых тряпок, два флакона кровоостанавливающей настойки, ножи в кожаном чехле, иглы, соль, сушеная вербена, корень сон-травы, маленький сверток с черным перцем и яблоко.

Я посмотрела на яблоко.

— Это зачем?

— Чтобы ты вспомнила, что люди иногда едят не только чужую беду.

Я взяла яблоко и положила в сумку.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Оно кислое.

На столе у окна спал Тарн. Ночь он пережил хорошо: жар не поднялся, дыхание ровное, повязка сухая. Девочку с больным горлом на рассвете забрала мать, получив от меня такой список указаний, что уходила с видом человека, которому доверили управление крепостью. Женщина с вывихнутым плечом тоже ушла, громко обещая, что не будет поднимать тюки, а потом тихо попросила Грейна помочь донести до повозки самый большой сверток ткани.

Грейн, конечно, помог.

И, конечно, вернулся ругаясь.

— Варрен приходил? — спросила я.

— Нет. Но карета стоит у трактира. Кучер ночевал у конюшен. Лошади породистые, наглые. Одна пыталась укусить сына пекаря.

— Укусила?

— Нет. Жаль. Умнее был бы.

Я налила себе воды из кувшина, сделала несколько глотков и подошла к полке с учетной книгой. Книга была толстой, потрепанной, с заляпанными углами. Когда я только завела ее, думала записывать туда имена пациентов, диагнозы, травы и оплату. Через месяц стало понятно, что оплата у границы — понятие творческое.

«Роммер — ребра, шахта. Оплата: простыни, яйца».

«Мира — горло. Оплата: хлеб, новости, спорная польза».

«Караванщик с севера — обморожение двух пальцев. Оплата: обещал вернуться. Не вернулся».

Я открыла последние страницы и нашла чистый лист.

— Пока меня не будет, — сказала я, — никого с серьезными ранами не принимаешь. Только переночевать, согреться, дать отвар, отправить в город или к Марте из западной деревни. У Марты руки грубые, но ожоги она лечит хорошо.

— Я похож на человека, который будет принимать серьезные раны?

Я посмотрела на него.

Грейн отвел глаза.

— Ладно. Если принесут ребенка?

— Смотри по состоянию. Если дышит ровно, пои, грей, жди меня. Если задыхается — вези в трактир, отправляй мальчишку за Мартой, а сам держи над паром. Если черные прожилки...

Я замолчала.

Грейн перестал мешать кашу.

— Если как у того драконенка?

— Тогда не трогай голыми руками. Не режь. Не грей огнем. Соляной раствор, мокрые простыни, прохладная вода маленькими глотками, и сразу посылай за мной. Куда бы я ни была.

— В замок драконов, значит, посылать?

— Да.

— Хорошо, — сказал он. — Приду, постучу в главные ворота и скажу: «Где тут у вас бывшая жена, которая опять спасает всех за чужой счет?»

— Скажешь Варрену. Он поймет.

— Варрен мне уже не нравится.

— Он никому не нравится. Думаю, даже себе.

Грейн фыркнул, но быстро посерьезнел.

Я записала ему инструкции. Не потому, что он не запомнил бы. Запомнил бы лучше меня. Просто бумага помогает людям не паниковать, когда случается плохое. У бумаги есть спокойствие, которого часто не хватает живым.

Потом пересчитала запасы.

Результат вышел неприличный.

Две полные банки мази от ожогов. Половина мешка сухой мяты. Сон-трава почти на дне. Кровоостанавливающая трава — три связки, как я и помнила. Вербена еще держалась. Чистых бинтов не хватало. Соли мало. Мед закончится через неделю.

Я закрыла шкаф и почувствовала злость.

Не красивую. Не благородную. Обычную, хозяйственную злость человека, который слишком долго вытягивал из пустой кладовой невозможное, а потом услышал от богатого дома, что его можно купить.

Хуже всего было то, что они могли помочь.

Не потому, что добрые.

Потому что испугались за своего лорда.

Что ж.

Пусть испуг будет полезен.

В дверь постучали ближе к девяти.

Не резко, не властно. Три удара, пауза, еще один.

Варрен умел стучать так, будто заранее извинялся за звук.

Я открыла.

Он стоял на крыльце в том же черном плаще, только теперь плащ был вычищен от снега. В руках — кожаная папка. Рядом с ним, чуть ниже по ступеням, переминался молодой писарь с красным носом и чернильницей в деревянном футляре.

— Госпожа Вейл, — сказал Варрен. — Документы готовы.

— Проходите.

Грейн, услышав это, тут же придвинул к себе кочергу. Варрен заметил, но сделал вид, что нет.

Хорошее качество для человека, который хочет уйти живым из дома у границы.

Мы сели за стол. Тарна к этому времени я перенесла на ложе у стены, поэтому стол снова стал похож на место для письма, а не для выживания. Писарь разложил листы, открыл чернильницу и взял перо.

Я забрала первый лист раньше, чем он успел мне его подвинуть.

— Я сама прочту.

Варрен кивнул.

Документ был составлен лучше, чем я ожидала, и хуже, чем требовалось. Деньги указаны. Поставка трав — расплывчато. Инструменты — «по возможности». Дрова — «на усмотрение управляющего». Ремонт крыши отсутствовал вовсе.

Я взяла перо и начала вычеркивать.

Писарь издал придушенный звук.

— Госпожа, это утвержденный текст...

— Теперь будет исправленный.

Варрен смотрел молча.

Я дописала: «Поставка дров до окончания зимнего сезона в объеме не менее трех возов в месяц». Ниже: «Ремонт кровли лечебного дома у мертвого леса за счет Дома Рейвардов до наступления весенних дождей». Еще ниже: «Два помощника с оплатой жалования на один год. Кандидатуры утверждаются Лиарой Вейл». Потом нашла пункт о моем пребывании в замке и изменила «размещается по распоряжению управляющего» на «выбирает отдельные покои вне бывшего супружеского крыла».

Варрен чуть поднял брови.

— Это важно?

Я не посмотрела на него.

— Очень.

Я не собиралась спать в комнатах, где когда-то ждала шагов Каэла до полуночи. Где на подоконнике до сих пор, возможно, оставались царапины от моих травяных ящиков. Где стены помнили меня женой.

Я ехала не за этим.

— Также, — сказала я, — добавьте запрет на вмешательство семьи в лечебные процедуры.

Писарь посмотрел на Варрена.

Тот кивнул.

— Полностью запретить присутствие леди Морвен будет сложно.

— Мне тоже было сложно покидать замок через боковые ворота. Дом Рейвардов пережил.

Перо писаря застыло над листом.

В комнате стало тихо.

Грейн у печи кашлянул в кулак, но я знала этот кашель. Он скрывал довольный смешок.

Варрен медленно опустил взгляд.

— Пункт будет внесен.

Мы правили документ почти час. Писарь успел вспотеть, озябнуть и начать ненавидеть меня тихой канцелярской ненавистью. Я его понимала. Сама ненавидела бумаги, пока не осознала, что в мире лордов бумага часто держит крепче, чем клятва.

Когда все было готово, Варрен подписал предварительное обязательство от имени управляющего дома и приложил личную печать. Не главную родовую, но достаточно весомую, чтобы потом нельзя было сделать вид, будто он просто беседовал со мной за кашей.

Я подписала: Лиара Вейл.

Не Рейвард.

Перо скрипнуло на последней букве.

Я всегда писала свою фамилию твердо. С первого года после развода. Сначала назло. Потом привыкла. А теперь вдруг поняла: привыкнуть к своему имени — не такая уж мелочь, если его у тебя пытались забрать.

Варрен убрал один экземпляр в папку, второй оставил мне.

— Мы можем выехать через час.

— Через два.

— Дорога займет не меньше половины дня.

— Значит, лорд Каэл подождет.

Он хотел сказать что-то про срочность. Передумал. Разумный человек.

Когда они вышли, Грейн подошел к столу и ткнул пальцем в строку про крышу.

— Вот это мне нравится.

— Я так и знала, что тебя в этой трагедии интересует крыша.

— Трагедии приходят и уходят, а вода на подушку капает каждую весну.

Я сложила договор в ящик, где хранила самое важное: теткину книгу трав, несколько писем, засушенный лист белой вербы и маленький серебряный замок от брачного браслета.

Браслет я оставила в замке.

Замок почему-то оказался в складках моего рукава уже в карете. Я нашла его только через неделю после изгнания. Маленькую деталь, без которой браслет больше не мог замкнуться. Сначала хотела выбросить в реку. Потом оставила.

Не как память о браке.

Как доказательство, что даже самая красивая цепь может однажды потерять замок.

Я не стала брать его с собой.

Пусть лежит.

К полудню весь дом знал, что я уезжаю.

Не потому, что кто-то донес. Просто у границы новости растут из пола. Первой пришла жена пекаря с двумя буханками хлеба, узлом сушеных яблок и лицом женщины, которая собиралась не плакать, но уже проиграла.

— Это в дорогу, — сказала она. — И не спорь. Я старше.

— На семь лет.

— Этого достаточно.

Потом пришел кузнец с маленьким молотком для разбивания лекарственных камней. Сказал: «Старый у тебя позорный». Потом жена кузнеца принесла толстые шерстяные носки. Потом Мира прибежала с шалфеем, который я сама же ей дала вчера.

— Я решила, вам нужнее.

— А горло?

— Я почти не разговариваю.

Жена пекаря фыркнула.

Мира обиделась.

— Ну, меньше разговариваю.

Я взяла шалфей, но отсыпала половину обратно.

— Договоримся.

К двум часам у меня в сумке было больше еды, чем инструментов. Грейн ругался, что люди несут все подряд, но сам сунул туда завернутый в ткань нож с костяной ручкой.

— Это зачем?

— Резать.

— Я догадалась. Что именно?

— Что придется.

Я посмотрела на него внимательно.

— В замке меня не будут резать.

— Меня радует твоя вера в хорошее воспитание мерзавцев.

Я не стала спорить.

Перед отъездом я обошла дом.

Проверила печь. Заперла шкаф с сильными настойками. Оставила на столе инструкции. Налила Тарну свежий отвар и пригрозила, что если он встанет раньше чем через два дня, я лично пришью его к ложу, причем лечебной нитью, которую больно снимать.

Он улыбнулся впервые за утро.

— Вы правда к драконам?

— Правда.

— Они страшные?

Я подумала о Каэле.

О его руках возле черной чаши.

О его молчании.

О том, как он умел смотреть, будто видел насквозь, и как при этом не увидел самого главного.

— Не все, — сказала я. — Но почти все опасные.

— А вы их боитесь?

Раньше я бы солгала красивее.

Сказала бы, что нет.

Теперь я умела отличать смелость от отсутствия страха.

— Боюсь, — ответила я. — Поэтому буду внимательной.

Тарн принял это как достойный ответ и закрыл глаза.

На крыльце ждали Грейн и Варрен.

Карета стояла у калитки, вычищенная, черная, чужая. На этот раз, когда я увидела герб, сердце не провалилось. Просто сжалось и снова заработало.

Варрен открыл дверцу.

— Госпожа Вейл.

Я не сразу села.

Повернулась к дому.

Он выглядел беднее, чем обычно. Низкая крыша с темным пятном протечки. Покосившаяся труба. Связки трав под навесом. Калитка, которую я два месяца собиралась укрепить. Окно, где изнутри к стеклу была приклеена бумажная снежинка — Мира вырезала ее зимой и уверяла, что так дом выглядит «как приличное место».

Мой дом.

Не замок.

Не дарованное крыло.

Не комнаты, где каждый стул напоминал, кому ты обязана.

Мой.

Грейн стоял рядом и смотрел на дорогу.

— Напиши, если там начнут дурить.

— И что ты сделаешь?

— Приеду. Буду старым и неприятным.

— Ужасная угроза.

— Самая надежная.

Я улыбнулась.

А потом, неожиданно для себя, обняла его.

Грейн замер. Потом осторожно похлопал меня по спине, будто я была больной птицей, которую он боялся сломать.

— Эй, — пробормотал он. — Ты это брось. Мне еще ворчать надо, а ты мешаешь.

Я отпустила.

— Следи за домом.

— Следи за собой.

Я села в карету.

Варрен устроился напротив. Дверца закрылась мягко, почти без звука. Слишком дорогая работа. У моей входной двери так никогда не получалось.

Карета тронулась.

Дом начал медленно отдаляться.

Я смотрела в окно, пока крыша не скрылась за поворотом. Потом положила сумку на колени и проверила ремни. Просто чтобы занять руки.

Варрен молчал минут двадцать.

Я была ему благодарна.

Дорога сначала шла мимо деревни. Люди останавливались, провожали карету взглядами. Кто-то махнул. Мира выбежала из пекарни и подняла обе руки, будто я отправлялась не в драконий замок, а на ярмарку. Я махнула в ответ.

Потом дома закончились.

Поля под снегом лежали ровные и серые. Вдоль дороги тянулись низкие кусты. За ними темнел мертвый лес.

Днем он выглядел почти спокойно. Просто деревья без листьев. Просто сухие стволы. Просто место, куда не ходят.

Но если смотреть дольше, становилось заметно: ветви там не гнулись от ветра. Снег не лежал на коре. Птицы облетали лес стороной.

— Вы выбрали странное место для жизни, — сказал Варрен.

Я не отрывала взгляда от окна.

— Я не выбирала из дворцов.

— Все же граница опасна.

— В замке тоже было небезопасно. Просто там опасность умела держать чашку чая.

Он замолчал.

Колеса стучали по мерзлой дороге. Внутри кареты было тепло. Слишком тепло. Я расстегнула верхнюю пуговицу жилета.

— Как давно Каэл болен? — спросила я.

Варрен будто ждал вопроса.

— Первые признаки появились около года назад. Усталость после смены облика. Боль в костях. Нестабильное пламя.

— Год назад, — повторила я. — А за мной приехали только теперь?

— Лорд запретил.

Я повернулась к нему.

— Что запретил?

— Обращаться к вам.

Я не сразу нашлась с ответом.

Снаружи мертвый лес начал отступать от дороги, сменяясь холмами. Ветер гонял по снежной корке мелкую сухую пыль.

— Почему?

Варрен смотрел на свои перчатки.

— Сказал, что не имеет права требовать помощи у женщины, которой дом причинил зло.

Я усмехнулась.

— Благородно. И бесполезно.

— Состояние ухудшилось. После последнего приступа лорд потерял сознание почти на сутки. Леди Морвен созвала магов крови. Они пытались стабилизировать пламя. Стало хуже.

— Эймар Сорн участвовал?

— Разумеется. Он главный придворный маг.

Разумеется.

Я помнила его руки в широких рукавах. Мягкий голос. Врачебную печаль. Удобные слова о «нестабильности дара».

— Кто решил послать за мной?

Варрен помолчал.

— Не леди Морвен.

— Это я поняла.

— Архивариус Тиллен. Он указал, что ваша магия во время брачного обряда показала редкий отклик на драконью кровь.

Я медленно повернулась к нему.

— Во время развода говорили обратное.

— На совете были представлены другие заключения.

— Кем?

Варрен посмотрел в окно.

— Я не имел доступа к тем документам.

— Варрен.

Он закрыл глаза на секунду.

— Эймаром Сорном и лекарской палатой Дома.

Конечно.

Я откинулась на спинку сиденья.

Три года назад в зале совета все звучало так уверенно. Слабый дар. Нестабильность. Бесполезный союз. Отсутствие наследника. Слова ложились одно на другое, строили стену, и за этой стеной Каэл выбирал не меня.

А теперь выяснялось, что где-то были другие записи.

Другой отклик.

Другая правда.

Я почувствовала, как поднимается злость. Уже не хозяйственная, не из-за пустой кладовой. Глубокая. Старая. Та, которую я три года разбирала на части, чтобы она не отравила мне руки.

— У вас есть копии заключений? — спросила я.

— В замке.

— Мне понадобятся все. Оригиналы. Не переписанные выдержки.

— Я передам.

— Нет, Варрен. Вы не передадите. Вы проводите меня в архив, и я сама их возьму.

Он кивнул.

— Как скажете.

Я внимательно посмотрела на него.

— Вы стали очень сговорчивы.

— Лорд умирает.

— Многие становятся честнее рядом со смертью. Ненадолго.

Варрен принял и это.

После полудня мы остановились у придорожной станции сменить лошадей. Маленький каменный двор, конюшня, низкий домик смотрителя. Я вышла размять ноги и сразу пожалела: ветер бил по лицу, снег скрипел под сапогами, воздух пах навозом, дымом и приближающейся бурей.

Пока кучер проверял упряжь, я отошла к колодцу. Лед на краю был сбит недавно. Рядом валялось ведро с треснувшим ободом.

Я наклонилась, зачерпнула воды и умыла лицо.

Холод помог.

Когда я выпрямилась, у конюшни увидела девочку.

Она была совсем маленькая, лет шести. В огромной чужой шубе, с красными руками без варежек. Стояла и смотрела на меня слишком внимательно.

Я узнала этот взгляд.

Так смотрят дети, которых взрослые уже научили молчать о боли.

— Подойди, — сказала я.

Она не двинулась.

Я сама подошла медленно, чтобы не испугать.

— Руки покажешь?

Девочка спрятала их за спину.

Из дверей станции вышла женщина, должно быть, смотрительница.

— Не беспокойтесь, госпожа. Она просто любопытная.

— Руки, — повторила я.

Женщина замялась.

Девочка нехотя протянула ладони.

На коже были мелкие трещины от холода. Ничего страшного, если обработать. Плохо, если оставить: воспалятся, начнут кровить, потом ребенок перестанет сгибать пальцы.

Я достала из сумки маленькую банку мази.

— Как зовут?

— Сена, — прошептала девочка.

— Сена, это не лекарство с зубами. Не укусит.

Она осторожно позволила мне намазать пальцы. Женщина смотрела с таким напряжением, будто я тратила на ребенка золото.

— Варежки есть? — спросила я.

— Были, — сказала женщина. — Потеряла.

По ее голосу стало понятно: не потеряла. Просто варежки были одни на нескольких детей или слишком старые, чтобы пережить зиму.

Я достала из сумки шерстяные носки, которые дала жена кузнеца.

Секунду смотрела на них.

Прости, добрая женщина.

Потом разрезала один носок вдоль, сделала подобие рукавицы и намотала девочке на руку. Второй — на другую. Выглядело смешно, но тепло.

Сена впервые улыбнулась.

— Спасибо.

— Не снимай до вечера. И не суй руки в снег.

Она кивнула так серьезно, будто я назначила ее хранительницей королевской печати.

Когда я вернулась к карете, Варрен смотрел на меня с непонятным выражением.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Не похоже.

Он открыл дверцу.

— В замке говорили, что вы слишком мягкая для драконьего дома.

Я села внутрь.

— В замке путали мягкость с бесполезностью.

Он не ответил.

Правильно сделал.

Ближе к вечеру дорога стала подниматься. Снег редел, воздух сухо холодел. Холмы сменились черными скалами, в которых кое-где алели прожилки руды. Я помнила эти места. Три года назад карета увозила меня вниз, к границе. Тогда я почти не смотрела в окно. Казалось, если увижу дорогу слишком ясно, потом не смогу забыть.

Не забыла все равно.

За очередным поворотом показались первые сторожевые башни.

У меня перехватило дыхание.

Я ненавидела себя за это.

Замок Дома Черного Пламени стоял на высоком уступе, как огромный зверь, вцепившийся когтями в скалу. Черные стены поднимались прямо из камня. Башни были узкие, резкие, с крышами цвета старого железа. Над центральным шпилем развевался флаг с драконом, сомкнувшим крылья вокруг пламени.

В окнах уже горел свет.

Когда-то я смотрела на этот замок и думала, что он станет моим домом.

Теперь видела крепость, которая умела впускать торжественно, а выпускать через боковую дверь.

Карета пошла медленнее.

У ворот стояли стражи. Они вытянулись, узнав герб. Один подошел к дверце, но Варрен опустил окно и сказал:

— Госпожа Лиара Вейл прибыла по договору целительского вмешательства. Открыть главные ворота.

Страж замер.

Я увидела, как у него дернулась рука.

Он узнал меня.

Не сразу, но узнал.

Три года назад он мог стоять у тех самых ворот, которые передо мной не открыли.

Теперь смотрел так, будто прошлое вернулось и потребовало назвать себя вслух.

— Главные ворота, — повторил Варрен.

Страж отступил.

Механизм загудел. Цепи натянулись. Тяжелые створки начали расходиться.

Я сидела прямо, с руками на сумке.

Сердце билось сильно, но ровно.

Карета въехала во двор.

Там ждали.

Конечно, ждали.

Слуги у ступеней. Несколько советников под аркадой. Леди Морвен в темном платье у верхней площадки лестницы. Рядом с ней — Эймар Сорн, все такой же спокойный, в длинной серой мантии. Его волосы стали чуть белее у висков. Лицо — ничуть не менее мягким.

От этой мягкости мне захотелось вымыть руки.

Варрен вышел первым.

Потом открыл дверцу мне.

Я не сразу поднялась.

Не из страха.

Я позволила им подождать.

Маленькая слабость. Но приятная.

Когда я ступила на камни двора, жар замка сразу прошел через подошвы. Тот самый. Глубинный. Драконий. Когда-то он казался мне почти уютным.

Теперь просто напоминал, что чужой дом может быть теплым и все равно не согреть.

Леди Морвен спустилась на две ступени.

Не больше.

— Лиара, — произнесла она.

Я остановилась у подножия лестницы.

Не поклонилась.

— Госпожа Вейл, — поправила я.

На лице Морвен ничего не дрогнуло, но я знала: попала.

— Вы прибыли, — сказала она.

— По договору.

— Мой сын нуждается в помощи.

— Поэтому я здесь.

— В таком случае не будем терять время на старые обиды.

Я посмотрела на нее.

Вокруг стояли люди. Слуги делали вид, что смотрят в пол. Советники — что им безразлично. Эймар — что печалится обо всем мире сразу.

Три года назад я бы промолчала. Проглотила бы. Сказала бы себе, что сейчас не место.

Теперь место было там, где я стояла.

— Леди Морвен, — сказала я ровно, — старые обиды остаются старыми только для тех, кто не платил за них своей жизнью. Я приехала лечить лорда Каэла. Не утешать вас удобным забвением.

Тишина ударила по двору.

Где-то на стене лошадь фыркнула.

Морвен медленно подняла подбородок.

— Вы стали резче.

— Нет. Просто раньше я говорила тише.

Эймар Сорн сделал шаг вперед.

— Госпожа Вейл, мы все понимаем ваше волнение. Состояние лорда требует немедленного...

— Я увижу лекарственные журналы, — перебила я. — Все составы, которые ему давали за последние полгода. И заключения по брачному обряду. Оригиналы.

Его глаза чуть сузились.

Всего на миг.

— Разумеется, — мягко сказал он. — Все ради спасения лорда.

— Именно.

Я повернулась к Варрену.

— Мои покои?

Он поклонился.

— Южное крыло. Комнаты бывшего посла Аркелона. Они свободны и находятся далеко от семейного крыла.

— Хорошо. Мою сумку туда. Инструменты не открывать. Печати не трогать. Через десять минут я иду к больному.

— Через десять? — резко сказала Морвен. — Мой сын может не пережить вашей демонстрации гордости.

Я медленно посмотрела на нее.

— Ваш сын ждал год, прежде чем позволил позвать меня. Десять минут он переживет.

И прошла мимо.

Не по боковому проходу.

Не через служебную дверь.

По главной лестнице.

Каждая ступень была знакомой. Слишком знакомой. Здесь я однажды споткнулась после первого большого приема, и Каэл подхватил меня за локоть. Здесь леди Морвен сказала мне, что жена наследника должна быть легче воздуха и тяжелее закона, смотря что требуется дому. Здесь одна из придворных дам прошептала другой, что у целительниц слишком теплые руки для приличных залов.

Я поднялась до конца и не оглянулась.

В Южном крыле пахло пылью, закрытыми шторами и полированной мебелью. Комнаты посла Аркелона я помнила смутно: когда-то там жил раздражительный старик с четырьмя попугаями, которые ругались на трех языках. Теперь попугаев не было. Остались тяжелый стол, кровать с резными столбиками, два кресла и камин, в котором уже развели огонь.

Слишком роскошно после моего дома.

Слишком пусто после него же.

Я поставила сумку на стол, открыла, проверила флаконы. Ничего не разбилось. Потом подошла к умывальнику, налила воду и долго мыла руки.

До локтей.

Не потому, что они были грязными.

Потому что я собиралась коснуться Каэла Рейварда.

И не хотела принести к его постели ни дрожи, ни прошлого, ни той девочки, которая когда-то ждала от него защиты.

Только руки целительницы.

Когда я вышла в коридор, Варрен уже ждал.

— Готовы?

Я взяла кожаный футляр с инструментами.

— Нет, — сказала я. — Но пойдем.

Мы шли молча.

Чем ближе к семейному крылу, тем сильнее становился жар в стенах. Не обычный. Больной. Неровный. Иногда камень под ладонью отдавал слабой дрожью, будто где-то глубоко под замком ворочался зверь и не мог проснуться.

У дверей покоев Каэла стояли двое стражей.

Один из них был слишком молод, чтобы помнить меня. Другой — нет.

Он побледнел, когда я подошла.

Я остановилась перед дверью.

За ней было тихо.

Но моя магия уже слышала боль.

Низкую.

Черную.

Тяжелую, как закрытая на засов комната, где слишком долго горел огонь без воздуха.

Я вдохнула.

— Открывайте.

Страж распахнул дверь.

Я вошла.

И увидела бывшего мужа впервые за три года.

Каэл Рейвард лежал не на постели — на широком низком ложе у камина, будто до кровати его уже не рискнули переносить. Черные простыни сбились у пояса. Обнаженная грудь была покрыта тонкими темными линиями, похожими на трещины в обожженном фарфоре. По ключицам и ребрам местами проступала чешуя, но не живая, блестящая, как у здорового дракона, а тусклая, сероватая.

Он похудел.

Это было первое, что я заметила.

Не красиво осунулся, как любят описывать страдающих лордов в песнях.

Именно похудел. Скулы заострились. Под глазами легли тени. Губы пересохли. На правом плече виднелся след от недавнего ожога, плохо обработанный и воспаленный по краям.

Я почувствовала профессиональную злость раньше личной боли.

Кто, во имя всех травяных богов, так перевязывал ожог у дракона?

У ложа сидела пожилая целительница в сером переднике. Увидев меня, она поднялась, но так устало, что я сразу поняла: она не враг. Просто человек, которого заставили делать невозможное неподходящими средствами.

— Что давали от воспаления? — спросила я вместо приветствия.

Она моргнула.

— Настой белого корня, серебряную воду, охлаждающую мазь...

— Покажите мазь.

Она подала банку.

Я открыла, понюхала и закрыла обратно.

— Уберите. В ней медный купорос. На человеческой коже еще можно спорить, на драконьей — нельзя. Кто назначил?

Целительница отвела глаза.

Понятно.

— Эймар?

Она молчала.

— Уберите, — повторила я. — И принесите чистый жир, каленую соль, горечавку, если есть, и кипяченую воду. Не серебряную. Обычную.

— Но придворный маг сказал...

— Придворный маг может намазать медный купорос себе на язык, если ему так нравится его состав. Больному — больше не давать.

У двери кто-то резко вдохнул.

Я даже не повернулась.

Я смотрела на Каэла.

Он был без сознания. Или почти. Лоб влажный, дыхание неглубокое. Пальцы правой руки сжимали край простыни с такой силой, что ткань порвалась.

На безымянном пальце больше не было брачного кольца.

Конечно.

Я подошла ближе, поставила футляр на маленький столик и закатала рукава.

В эту секунду его глаза открылись.

Сине-серые.

Помутневшие от жара.

Но все равно его.

Каэл смотрел на меня несколько долгих мгновений, будто не доверял зрению.

Потом губы дрогнули.

— Лиара.

Имя прозвучало хрипло. Сухо. Почти не голосом.

И все равно прошлое поднялось во мне слишком быстро.

Я удержала его.

Не задавила. Не прогнала. Просто не дала взять меня за горло.

— Лорд Рейвард, — сказала я. — Я приехала осмотреть вас.

Он закрыл глаза.

На лице мелькнуло что-то, похожее на боль, не имеющую отношения к проклятию.

— Ты приехала.

— По договору.

Его ресницы дрогнули.

— Конечно.

Я положила пальцы на его запястье.

Кожа была горячей.

Слишком горячей.

Под ней кровь билась неровно, тяжело, с тем самым низким черным звуком, который я слышала в мальчике из трактира. Только у Каэла он был глубже. Старше. Сложнее.

И в этой боли была нить.

Рваная, натянутая, почти незаметная.

Она тянулась не от его сердца.

Куда-то дальше.

Я знала это чувство.

Три года назад брачный браслет замыкался на моем запястье с похожим теплом.

Моя рука сама дернулась.

Каэл заметил.

— Больно? — спросил он.

Смешной вопрос.

Запоздалый на три года.

Я посмотрела ему в глаза.

— Мне нет.

И впервые приложила ладонь к его груди.

Проклятие ответило сразу.

Черный жар ударил вверх, в руку, в плечо, под ребра. Я не отступила, но сжала зубы. На моем запястье проступила темная печать.

Теперь ее увидел и он.

Каэл медленно поднял голову.

Взгляд у него прояснился от ужаса.

— Что это?

Я смотрела на знак, который три года прятался под моей кожей и теперь отвечал на болезнь бывшего мужа как ключ на замок.

— Вот это, лорд Рейвард, — сказала я тихо, — я тоже очень хочу узнать.