Первого больного в тот день ко мне привели еще до рассвета.

Я как раз выносила на крыльцо таз с грязной водой после ночной перевязки. Вода была мутно-розовой, с нитями травяного настоя и запахом железа. Ветер ударил в лицо холодом, зацепил выбившуюся прядь у виска, и я на миг зажмурилась.

За три года у границы я научилась просыпаться раньше солнца.

Не потому, что стала сильнее всех.

Просто у боли нет приличных часов.

— Госпожа Лиара, — позвали от калитки.

Голос был сиплый, мужской, и в нем уже стояло то напряжение, по которому я без осмотра понимала: человек не пришел за мазью от ушиба.

Я поставила таз у ступеней и вытерла руки о передник.

Калитка скрипнула. На двор вошел Роммер, старший рудокоп с Серого склона. Я узнала его по сутулым плечам, по шерстяному шарфу, намотанному поверх старой куртки, и по тому, как он держал левую руку прижатой к боку. Рядом с ним ковылял мальчишка лет пятнадцати. Лицо серое, губы почти белые, волосы мокрые от пота.

На снегу за ними оставались темные капли.

— В дом, — сказала я.

Роммер открыл рот, видимо, собираясь объяснять, просить, оправдываться за ранний час.

— Потом, — перебила я. — В дом. Быстро.

У моего лечебного дома была плохая дверь. Ее перекосило еще прошлой весной после сырости, и каждый раз, когда кто-то входил, она цепляла половицы и издавала звук, будто возмущалась чужой беде. Сначала я собиралась починить. Потом привыкла. По этому скрежету я могла ночью понять, сколько человек вошло и несут ли кого-то на руках.

Мальчик дошел до порога сам, но в сенях колени у него подломились.

Роммер подхватил его слишком поздно. Я успела шагнуть вперед, принять мальчишку на плечо и почувствовать знакомое горячее дрожание под его кожей.

Не лихорадка.

Глубже.

— Имя? — спросила я.

— Тарн, — выдохнул Роммер. — Мой племянник. В шахте...

— На стол.

В главной комнате пахло сухой мятой, дымом, воском и вчерашним супом. У стены стояли два узких ложа, оба заняты. На первом спала девочка с перевязанным горлом после крупозной лихорадки. На втором — женщина из караванной стоянки, которой ночью пришлось заново вправлять плечо. Возле печи на лавке дремал старик Грейн, мой сосед и добровольный сторож, хотя сторож из него был примерно как из котла — много шума и мало пользы.

Он тут же проснулся.

— Опять? — проворчал он, садясь. — Лиара, у тебя дом не лечебный, а проходной двор для тех, кто решил развалиться до завтрака.

— Воду согрей, — сказала я. — И чистые тряпки из верхнего ящика.

— Верхний пустой.

— Тогда из нижнего.

— Нижний тоже почти пустой.

Я посмотрела на него.

Грейн вздохнул так тяжело, будто я лично разорила королевскую казну, и поплелся к шкафу.

Мы с Роммером уложили Тарна на широкий стол у окна. Когда-то это был обеденный стол. Первый месяц после переезда я пыталась за ним есть. Потом на нем чаще лежали раненые, чем хлеб, и я сдалась.

— Что случилось? — спросила я, разрезая мальчику куртку.

Роммер сглотнул.

— Обвал на нижнем ходу. Камень пошел боком. Мы думали, просто ребра. А потом он начал задыхаться.

Под курткой рубаха у Тарна была мокрой от крови. Я разрезала ткань, отлепила ее от кожи и увидела длинный рваный порез от нижнего ребра к животу. Плохо. Но не смертельно, если внутри не задето больше, чем видно.

Я положила ладонь ему на грудь.

Мальчик дернулся.

— Тихо, — сказала я. — Я посмотрю.

Раньше, в замке, придворные целители любили красивые жесты. Серебряные чаши, стеклянные ножи, белые перчатки, слова на древнем языке, который половина из них понимала хуже кухарок. Здесь у меня были потрескавшиеся руки, миска с кипяченой водой и чистые тряпки, которые Грейн считал последними в королевстве.

Но боль все равно отзывалась.

Она шла ко мне неровно, хрипло, будто кто-то тянул смычком по лопнувшей струне. Ребро. Да. Два ребра треснули. Левое легкое ушиблено, но не пробито. Кровь под кожей горячая, испуганная, слишком быстрая.

Я закрыла глаза.

— Держите его плечи.

Роммер послушно прижал мальчика к столу.

— Он выживет?

— Если перестанете задавать вопросы под руку — с большей вероятностью.

Грейн хмыкнул у печи.

Роммер замолчал.

Я взяла иглу, прокалила ее над пламенем, обмакнула в настой горького корня. Тарн застонал, когда я начала чистить рану. Не закричал. Только вцепился пальцами в край стола так, что костяшки побелели.

— Ругаться умеешь? — спросила я.

Он открыл мутные глаза.

— Что?

— Ругаться, говорю, умеешь?

— М-могу.

— Вот и ругайся. Только не меня. Камень ругай. Шахту. Дядю, если он тебя туда потащил.

— Я сам пошел, — прохрипел мальчик.

— Значит, себя тоже можешь.

Он выдал такое слово, что Грейн уронил тряпки.

Роммер покраснел сквозь сажу.

— Тарн!

— Пусть, — сказала я. — Дышит — уже хорошо.

Мальчик снова зажмурился. Я зашивала быстро, пока настой притуплял боль, а моя магия держала кровь у краев раны. Дар шел ровно. Тихо. Без сияния, без огненных кругов на полу, без восторженных вздохов. Под пальцами ткань тела вспоминала, как должна быть целой. Кожа тянулась к коже. Кровь успокаивалась. Боль меняла звук.

Я всегда знала момент, когда человек переставал умирать.

Не выздоравливал еще. Нет.

Просто переставал уходить.

Тарн выдохнул длинно, с дрожью, и обмяк.

— Спит? — испугался Роммер.

— Спит.

— А рана?

— Зашита. Ребра я стянула, но три недели ему нельзя в шахту. Вообще нельзя. Даже посмотреть. Даже принести кому-то обед. Даже если он будет говорить, что ему лучше.

Тарн, не открывая глаз, пробормотал:

— Мне лучше.

— Видите? — сказала я Роммеру. — Уже начал врать. Значит, жить будет.

Роммер сел на лавку так резко, будто у него самого подломились ноги. Он провел ладонью по лицу и оставил на щеке черную полосу сажи.

— Денег сейчас нет, госпожа Лиара. После обвала нам задержат выплату. Я принесу через неделю. Или углем. Или...

— Принесете яйца, если куры живы, — сказала я, снимая окровавленный передник. — И пусть ваша сестра отдаст мне те две простыни, которые обещала еще осенью.

— Она скажет, что простыни старые.

— Мне не на свадьбу.

Грейн кашлянул.

— А жаль. Свадьба у нас была бы дешевле, чем твоя лечебная деятельность.

Я бросила в него скомканную тряпку. Он поймал ее на удивление ловко и довольно ухмыльнулся.

Вот так начинались мои утра.

Кровь, вода, ругань, долги простынями и старик, который каждый день обещал уйти к племяннице в теплую деревню, но уже три года спал на лавке у моей печи.

Когда я приехала сюда после развода, дом был почти развалиной. Старый пограничный пост лекарей, закрытый еще во времена прошлой войны. Крыша текла, ставни висели на одной петле, в подвале жили мыши размером с маленьких кошек. Местные сначала смотрели на меня настороженно. Слишком чистая речь. Слишком хорошие сапоги, хоть и старые. Слишком прямой взгляд для женщины, которая приехала одна и не объяснила, от кого бежит.

Первой ко мне пришла жена кузнеца с ожогом на руке. Потом мальчик с вывихнутым плечом. Потом роженица, которую не успевали довезти до города.

После этого меня перестали спрашивать, откуда я.

Людям, которым больно, редко важно прошлое того, кто умеет помочь.

К полудню снег у крыльца превратился в грязную кашу. Я сменила воду в тазах, проветрила комнату, заставила Тарна выпить отвар и дважды поругалась с Грейном из-за дров.

— Их надо беречь, — сказал он, когда я подбросила в печь еще одно полено.

— У нас трое больных.

— У нас зима каждую зиму, представь себе.

— Грейн.

— Что Грейн? Я тебе правду говорю. Ты лечишь всех, кто на ногах дополз, а потом удивляешься, что кладовая пустая. Вчера отдала половину мази караванщикам, потому что у них «денег нет, но будет». У всех будет. У тебя одной никогда нет.

Я завязала крышку на банке с сонной настойкой.

— У караванщиков были обморожения.

— У тебя крыша течет.

— Крыша подождет.

— Конечно. Крыша у нас женщина воспитанная. Капает в углу и не мешает умирать людям на столе.

Я хотела ответить, но дверь снова заскребла по полу.

На пороге появилась Мира, девочка лет десяти, дочь пекаря. Щеки красные от мороза, нос тоже. В руках она держала корзину, накрытую полотенцем.

— Мама сказала передать, — сообщила она, проходя внутрь без приглашения, потому что дети у границы быстро понимали: если в доме Лиары не кричат, значит, входить можно. — Хлеб. И пирожки. Два с капустой, один с яблоками, но яблочный мне нельзя трогать, он для вас.

— Твоя мама святая женщина.

— Папа говорит, она просто боится, что вы забудете есть и начнете лечить людей злой.

Грейн поднял палец.

— Умный человек твой папа.

Мира поставила корзину на стол и уставилась на Тарна.

— Он умер?

— Спит, — сказала я.

— А выглядит почти умершим.

— Мира.

— Я просто сказала.

— Просто скажи лучше, как горло.

Она тут же насупилась.

— Нормально.

— Открой рот.

— Я не болею.

— Рот, Мира.

Она закатила глаза с таким видом, будто я разрушила ее взрослую жизнь, но послушалась. Горло было красноватым, миндалины припухли. Я достала с полки маленький сверток с сушеным шалфеем.

— Заваривать утром и вечером.

— Горькое?

— Очень.

— Тогда я выздоровела.

— Тогда я скажу твоей матери.

Мира вздохнула, забрала сверток и понизила голос:

— У трактира сегодня видели черную птицу.

Грейн перестал ковырять кочергой уголь.

Я повернулась к девочке.

— Какую птицу?

— Большую. Не ворону. У нее шея вот такая, — Мира вытянула руку в сторону, едва не сбив банку с мазью. — И клюв кривой. Она сидела на дорожном столбе и смотрела на всех, будто ей должны денег.

— Мало ли птиц у леса, — сказал Грейн, но голос у него стал другим.

У мертвого леса всякое водилось. Не говорящее. Не поющее человеческим голосом. Просто больное, странное, изломанное старой магией место, куда разумный человек без нужды не ходил. Деревья там стояли серые, с сухой корой, но не падали. Мох не рос. Весной на опушке не было цветов. Иногда из глубины выходили звери с мутными глазами и ложились у дороги, будто забывали, как надо жить.

Мой дом стоял не в самом лесу, а у старой трактовой развилки. Достаточно близко, чтобы ко мне приносили тех, кого задело лесной хворью. Достаточно далеко, чтобы по ночам я могла спать, не слушая, как сухие ветви скребут друг о друга без ветра.

— Птица улетела? — спросила я.

Мира кивнула.

— Когда проехала карета.

Я медленно поставила банку на полку.

— Какая карета?

— Черная. Красивая. С занавесками. Я таких видела только на картинках у господина Вальса. У нее колеса с железными узорами. И лошади злые.

Грейн выругался себе под нос.

— Куда поехала?

Мира посмотрела на меня так, будто ответ был очевиден.

— Сюда.

В комнате стало тихо.

Даже Тарн перестал хрипеть во сне, или мне так показалось.

Я вышла на крыльцо.

Ветер нес мелкий ледяной снег, тот самый, который не ложится красиво, а сразу забивается за воротник и в щели между досками. Дорога от трактира тянулась к моему дому серой полосой между голыми кустами. Дальше темнел мертвый лес. Еще дальше, за низкими холмами, начинались земли, которыми правили драконьи дома.

Я не видела черной кареты.

Пока.

Но внутри, под ребрами, уже поднялось знакомое неприятное чувство. Не предчувствие. Я не верила в предчувствия. Обычно то, что люди называют предчувствием, оказывается простой памятью тела.

Мое тело помнило черный лак на дверцах.

Герб с драконьей головой.

Запах горячего камня.

И голос мужчины, который сказал: «Дом Рейвардов больше не нуждается в твоем даре».

Я вернулась в дом.

— Мира, домой.

— Но я хотела посмотреть.

— Домой.

Она открыла рот, увидела мое лицо и передумала спорить.

— Я скажу маме, что карета приехала к вам.

— Не надо.

— Значит, скажу только папе.

— Мира.

— Ладно, никому не скажу, пока все сами не увидят.

Она выскользнула за дверь.

Грейн смотрел на меня из-под седых бровей.

— Это за тобой?

Я сняла с крючка чистый передник, посмотрела на пятно крови на рукаве и передумала. Если кто-то из Дома Рейвардов приехал сюда, у меня не было ни одной причины выглядеть удобнее.

— Скорее всего.

— Я могу взять топор.

— Ты едва поднимаешь ведро.

— Топор легче ведра, если злость правильная.

Я почти улыбнулась.

Почти.

— Не надо. Просто оставайся рядом с больными.

— Лиара.

Я остановилась.

Грейн редко произносил мое имя так. Без ворчания, без насмешки.

— Если это те, кто выгнал тебя, — сказал он, — ты не обязана открывать дверь.

Я посмотрела на старика, на его старую вязаную жилетку, на натруженные руки, на седые волосы, которые он сам стриг ножом и поэтому всегда выглядел так, будто его обгрызли мыши. Грейн не знал всего. Я не рассказывала. Здесь вообще не любили длинные исповеди. Но он видел достаточно: как я просыпалась по ночам в первый год, как прятала запястье под рукавом, как однажды разбила чашку, услышав на рынке фамилию Рейвард.

— Я знаю, — сказала я.

И это было правдой.

Теперь я знала.

Три года назад мне казалось, что если за мной пришлют, я побегу. Не потому, что прощу. Не потому, что забуду. Просто потому, что какая-то часть меня все еще стояла в том зале и ждала, когда Каэл скажет: «Остановитесь. Она моя жена. Я ей верю».

Но время делает с надеждой странную вещь.

Не всегда убивает.

Иногда высушивает ее до твердости кости.

Я больше не ждала.

Карета появилась через четверть часа.

Я увидела ее в окно, когда промывала чашку после отвара. Черная, высокая, слишком дорогая для нашей дороги. Колеса проваливались в грязь, но ехали упрямо, почти надменно. На дверце тускло блеснул герб: дракон, сомкнувший крылья вокруг пламени.

Дом Черного Пламени.

У меня дрогнула рука.

Чашка стукнула о край таза.

Грейн услышал и встал возле печи, сжимая кочергу. Выглядел он при этом решительно и нелепо, но мне вдруг стало легче.

Карета остановилась у калитки.

Секунду ничего не происходило. Лошади фыркали, мотали головами, с их темных боков валил пар. Потом дверца открылась, и на грязную дорогу ступил мужчина в дорожном плаще с черной застежкой у горла.

Я узнала его не сразу.

Три года меняют людей, но придворные слуги Дома Рейвардов старели как серебро: тихо, аккуратно, не позволяя себе лишнего. Мужчина был высоким, худым, с коротко остриженными седыми волосами и лицом человека, который привык передавать чужие приказы так, будто сам за них не отвечает.

Варрен.

Старший распорядитель восточного крыла.

Когда-то он приносил мне списки гостей, ключи от кладовых и холодные извинения за то, что леди Морвен снова перенесла мое место за столом.

Он прошел к крыльцу, остановился на нижней ступени и поклонился.

Не низко.

Достаточно, чтобы соблюсти приличие.

Недостаточно, чтобы признать вину.

— Леди Лиара.

Я открыла дверь сама.

Ветер тут же попытался ворваться в дом, но я придержала створку плечом.

— Лиара Вейл, — поправила я.

Варрен поднял глаза.

В них мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Госпожа Вейл.

— Так лучше.

Он снова поклонился.

— Я прибыл по поручению Дома Рейвардов.

— Представляю.

— Мне необходимо говорить с вами наедине.

— А мне необходимо закончить перевязки. Поэтому говорите здесь.

Его взгляд скользнул за мое плечо. По столу, где спал Тарн. По девочке на ложе. По Грейну с кочергой. По закопченному потолку, связкам трав, тазу с кровавой водой, корзине с хлебом.

Я видела, как он старается не показать отвращения.

Не к людям.

К беспорядку. К бедности. К тому, что бывшая жена наследника драконьего дома живет среди запаха мазей и сырого дерева, а не в шелке и горячем камне.

— Дело срочное, — сказал он.

— У меня все дела срочные. Люди редко приходят сюда от скуки.

Варрен сжал губы.

— Лорд Каэл Рейвард тяжело болен.

Я ждала, что это ударит сильнее.

Не ударило.

Скорее, внутри что-то остановилось, прислушалось и не решило, что чувствовать.

Грейн шумно втянул воздух.

Я не обернулась.

— В замке есть целители, — сказала я. — Придворные маги. Специалисты по драконьей крови. Они, насколько помню, были уверены, что мой дар не подтвердил свою силу.

Варрен не отвел взгляда.

— Их методы не помогли.

— Какое неудобство.

Он принял это без выражения.

— Болезнь прогрессирует быстро. Приступы участились. Пламя лорда Каэла нестабильно. Кровь...

Он замолчал.

Я заметила это.

Варрен был человеком протокола. Такие не замолкают на середине фразы, если только следующая фраза не пугает даже их.

— Что кровь?

Он посмотрел на мои руки.

Я не стала прятать их. Да, на пальцах остались следы травы. Под ногтями — темные полоски после угля. На запястье, под рукавом, иногда ныла старая невидимая отметина.

— Чернеет, — сказал Варрен. — Во время приступов.

В комнате за моей спиной кто-то тихо охнул. Женщина с вывихнутым плечом проснулась и теперь слушала нас, даже не делая вид, что нет.

Я медленно выдохнула.

Чернеющая кровь у драконов не была простой болезнью. В детстве тетка рассказывала мне о таких случаях шепотом, будто сама память могла привлечь беду. Иногда древняя кровь начинала сжигать себя изнутри. Иногда проклятие рода просыпалось через поколение. Иногда дракон умирал не в бою, не от старости, а от собственного пламени, которое вдруг решало, что тело — враг.

Но Каэл был молод.

Силен.

Наследник прямой линии.

— Обратитесь к леди Морвен, — сказала я. — Она всегда знала, что полезно ее сыну.

Варрен впервые изменился в лице. Совсем немного, но я увидела.

— Леди Морвен просит вас прибыть в замок.

Я рассмеялась.

Коротко. Сухо.

Даже Грейн не нашелся, что проворчать.

— Просит?

— Формулировка была иной, — признал Варрен.

— Не сомневаюсь.

Я спустилась на одну ступень, чтобы не говорить с ним сверху. Не из вежливости. Просто мне не хотелось, чтобы он потом сказал себе, будто я пряталась в дверях.

— Передайте леди Морвен, что я больше не принадлежу ее дому. Передайте совету, что мой дар, по их же решению, не представляет ценности для драконьей линии. И передайте лорду Каэлу...

Я остановилась.

Имя все еще имело вес.

Не власть.

Вес.

Как старый шрам перед дождем.

— Что передать лорду? — спросил Варрен.

Я посмотрела на герб на карете.

Три года назад на дверце тоже был этот дракон. Только тогда меня увозили от замка без герба, без почета, без права смотреть назад слишком долго. Я помнила стук колес. Стыд помнила. И тишину после того, как Каэл сказал «береги себя».

Теперь карета стояла у моего крыльца.

Слишком поздно.

— Ничего, — сказала я. — Ему нечего от меня ждать.

Варрен долго молчал.

Потом опустил руку в складку плаща и достал кожаный тубус с печатью. Черный воск. Дракон вокруг пламени.

— Мне велено вручить вам это.

— Я не принимаю приказы.

— Это не приказ.

Я взяла тубус только потому, что не хотела продолжать разговор на морозе. Сломала печать, достала сложенный лист.

Почерк был не Каэла.

Слишком ровный. Слишком правильный. Канцелярская рука.

«Дом Рейвардов обязуется предоставить госпоже Лиаре Вейл вознаграждение за срочное целительское вмешательство в размере...»

Я даже не дочитала сумму.

Она была огромной.

За такие деньги можно было перекрыть крышу, купить запас трав на две зимы, нанять помощницу, поставить вторую печь и не думать каждый вечер, хватит ли дров до утра.

За такие деньги можно было превратить мой старый дом в настоящий лечебный приют.

Я сложила письмо обратно.

Варрен наблюдал за мной внимательно.

Вот теперь я увидела в нем надежду.

Они думали, что нашли цену.

Не мою, конечно. Дому Рейвардов всегда было трудно понять разницу между человеком и услугой.

Но цену моей нужды.

Я протянула письмо обратно.

— Нет.

Варрен не взял.

— Госпожа Вейл...

— Нет, Варрен.

Он дернулся, услышав свое имя. Наверное, не ожидал, что я помню.

Я помнила многое.

Кто приносил мне чай после тяжелых ночей. Кто отворачивался, когда леди Морвен говорила слишком громко. Кто открывал боковые двери. Кто молчал.

Молчание в замке было не пустым. У каждого была своя доля.

— Лорд Каэл может умереть, — сказал Варрен.

Я почувствовала, как Грейн за моей спиной напрягся.

Может быть, он ждал, что я отвечу резко.

Я тоже ждала.

Но резкости не было.

Была усталость.

— Люди умирают каждый день, — сказала я. — Сегодня утром я зашивала мальчишку после обвала. Вчера держала девочку, которая не могла вдохнуть. Позавчера старуха из дальней деревни умерла у меня на руках, потому что ее сын повез к знахарю, а не сюда, и потерял два дня. Почему смерть Каэла Рейварда должна стать для меня важнее всех остальных?

Варрен побледнел.

— Потому что он...

— Дракон? Лорд? Мой бывший муж?

Он молчал.

Я кивнула.

— Вот именно.

Ветер трепал край его плаща. Лошади у кареты нервничали. Одна ударила копытом, и грязь брызнула на колесо с золотым узором.

Варрен вдруг выглядел старым.

— Я служу этому дому сорок лет, — сказал он. — Я видел лорда Каэла ребенком. Видел его после первой смены облика. Видел, как он хоронил отца и ни разу не позволил себе сесть, хотя после обряда у него шла кровь изо рта. Я знаю, что вам причинили зло. Не все. Но достаточно. И все же...

— Не надо.

Он закрыл рот.

Я сжала письмо в руке.

Внутри дома Тарн застонал. Я сразу повернула голову.

Роммер, сидевший рядом с ним, поднялся.

— Просто сон, госпожа.

Просто сон.

Я посмотрела на мальчика. На его бледное лицо, темные ресницы, слишком худые руки. На перевязку, где уже проступало небольшое пятно крови. Ему повезло. Еще немного — и ребро могло пробить легкое.

Варрен проследил за моим взглядом.

— У нас есть лучшие целительские инструменты, — сказал он тише. — Запасы трав. Серебряные ванны. Комнаты для больных. Если вы согласитесь...

Я повернулась к нему.

— Не пытайтесь купить меня чужими бинтами.

— Я пытаюсь дать вам то, что может спасти ваших людей.

Вот теперь он попал.

Не в сердце.

В место гораздо практичнее.

В кладовую, где оставалось три связки кровоостанавливающей травы. В крышу, которая текла над вторым ложем. В долг пекарю. В список больных, которых я не могла принять, потому что в доме было всего две кровати.

Я ненавидела его за это.

Не сильно. Спокойно.

Так, как ненавидят человека, который принес правду в грязных сапогах.

— Уезжайте, — сказала я.

Варрен опустил глаза.

— Я не могу вернуться без вас.

— Придется научиться.

Я закрыла дверь.

И только когда щеколда встала на место, поняла, что рука дрожит.

Грейн молчал.

Молчание у него получалось плохо. Обычно оно у него пухло, как тесто, и быстро лопалось ворчанием. Но сейчас он просто стоял возле печи с кочергой и смотрел на меня.

— Не начинай, — сказала я.

— Я еще рот не открыл.

— Вот и не открывай.

Я прошла к столу, проверила повязку Тарна, поправила одеяло на девочке, налила себе воды и не выпила.

За окном карета не уезжала.

Прошло десять минут.

Пятнадцать.

Полчаса.

Лошади переступали у калитки. Варрен стоял рядом с ними, не пытаясь снова стучать. Просто ждал.

Рейварды всегда умели ждать, когда считали, что другого человека можно переждать.

К вечеру пошел настоящий снег.

Крупный, мокрый, тяжелый. Он ложился на крышу, на крыльцо, на плечи Варрена. Я видела его через окно каждый раз, когда проходила мимо. Сначала раздражалась. Потом перестала смотреть.

Работы хватало.

Тарн проснулся и попросил пить. Девочка с больным горлом заплакала, потому что хотела домой. Женщина с плечом начала спорить, что ей нужно к каравану, иначе муж продаст ткань без нее и опять все перепутает. Грейн сжег суп, потому что следил за каретой, а не за котлом.

— Это ты виновата, — сказал он, когда я сняла крышку и поморщилась.

— В том, что ты сжег суп?

— В том, что ко мне в старости приехала драма с гербом, а я должен смотреть за репой.

Я взяла ложку, попробовала варево и тут же поставила обратно.

— Это не суп. Это наказание.

— Зато горячее.

— Угли тоже горячие, но мы их не едим.

Он хотел ответить, но в дверь снова постучали.

Не Варрен.

Слишком резко.

Я открыла.

На пороге стоял парень из дальнего хутора. Шапка съехала на ухо, лицо перекошено от страха.

— Госпожа Лиара, там... у мельницы... мальца принесли. Он горит.

Я уже тянулась за плащом.

— Какого мальца?

— Драконьего. Из тех, что с караваном шли. Маленький еще. У него руки черные стали. И глаза...

У меня похолодело внутри.

— Где он?

— В трактире. К вам не понесли, боялись, что по дороге...

Я схватила сумку с инструментами.

Грейн шагнул ко мне.

— Я с тобой.

— Останешься с больными.

— Лиара...

— Останешься.

Я вышла в снег.

Варрен у калитки поднял голову. На его плаще уже лежал белый слой.

— Госпожа Вейл?

— В трактир, — сказала я. — Если ваша карета умеет ездить не только за бывшими женами, сейчас пригодится.

Он не задал ни одного вопроса.

Это было первое разумное действие представителя Дома Рейвардов за весь день.

Внутри кареты пахло кожей, холодным железом и дорогим дымным маслом. Я села напротив Варрена, положив сумку на колени. Когда дверца закрылась, на миг стало темно, и тело вспомнило другую поездку.

Ту, из замка.

Я сжала ремень сумки так, что пальцы заболели.

Нет.

Это не та карета.

Я не та женщина.

Колеса дернулись, карета поехала.

До трактира было недалеко, но дорога в снегу стала вязкой. Варрен сидел напротив, прямой, молчаливый. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из старой кости.

— Сколько ему лет? — спросила я.

— Лорду Каэлу?

— Мальчику.

Он помолчал.

— Я не знаю.

— Конечно.

Он принял удар молча.

В трактире было людно и душно. Запах кислого пива, мокрой шерсти, дыма и страха смешался так плотно, что я едва не закашлялась у входа. Люди расступились сразу. Кто-то сказал мое имя. Кто-то — «целительница». Кто-то перекрестил пальцы старым пограничным знаком, хотя церковь такие жесты запрещала уже лет пятьдесят.

Мальчик лежал на столе в дальней комнате.

Маленький. Лет семи, может, восьми. Темные волосы прилипли ко лбу. Рукава рубахи обгорели, но кожа под ними не была обожжена обычным огнем.

Она чернела изнутри.

От кистей вверх ползли тонкие темные прожилки. На висках проступала едва заметная чешуя. Губы были синие. Дыхание — частое, сбивчивое.

Рядом стояла женщина, наверное, мать. Она держала в руках его куртку и смотрела на меня так, как смотрят на последний мост через реку.

— Помогите, — сказала она. — Он просто упал. Мы шли с караваном. Он сказал, что у него внутри жарко, а потом...

— Отойдите немного.

— Я не могу...

— Можете. На два шага. Я буду рядом.

Она послушалась, но куртку не выпустила.

Я положила ладонь мальчику на грудь.

И едва не отдернула.

Черный огонь не обжигал кожу. Он звучал.

Низко. Глухо. Будто глубоко под землей раскалывалась порода.

Такого я не слышала никогда.

Но в этом звуке было что-то знакомое.

Не от мальчика.

От следа на моем запястье.

Я закатала рукав.

Кожа была чистой.

Почти.

Потом темная линия проступила снова, тонкая, неровная, как трещина в стекле.

Варрен, стоявший у двери, увидел. Лицо его изменилось.

— Что это?

Я не ответила.

Потому что мальчик выгнулся на столе, резко вдохнул, и из его горла вырвался не крик даже — хрип с горячим дымом.

Люди отшатнулись.

Я прижала его плечи.

— Держите ноги! — крикнула я.

Двое мужчин бросились помогать.

Черный огонь в крови мальчика метался. Не как болезнь. Как испугавшийся зверь. Он не хотел убивать, но не понимал, куда деваться, и потому рвал все вокруг.

Я закрыла глаза, заставила себя не слушать шум трактира, плач матери, дыхание Варрена у двери.

Только боль.

Только мальчик.

Только путь крови.

— Тише, — сказала я, хотя он не мог меня услышать. — Я здесь.

Моя магия пошла не сразу.

Будто наткнулась на стену.

Я надавила глубже. Не силой — вниманием. Нашла первый узел жара у сердца, второй под ключицей, третий в правой руке. Черные прожилки ползли выше. Если дойдут до горла, он задохнется.

Мне не хватало времени.

Я вытащила из сумки узкий нож, сделала тонкий надрез на своем большом пальце и прижала кровь к его запястью.

В толпе кто-то ахнул.

— Молчать, — сказала я.

Моя кровь коснулась его кожи.

Темный знак на моем запястье вспыхнул болью.

Не светом. Не голосом. Болью, простой и настоящей, будто мне загнали под кожу раскаленную иглу.

Я стиснула зубы.

И вдруг черный огонь в мальчике дрогнул.

Он узнал что-то во мне.

Или во мне было то, что могло его удержать.

Я не стала думать. Потом. Если будет потом.

Я направила его жар вниз, к ладони, собирая в один поток. Мальчик бился на столе, мужчины едва удерживали его ноги. Мать тихо выла в углу, зажав рот курткой.

— Дыши, — повторяла я. — Дыши, маленький. Дыши.

На моей ладони выступили черные капли. Не кровь. Что-то гуще. Горький запах паленой коры ударил в нос.

Я взяла приготовленную тряпку, стерла их, бросила в таз с соляным раствором. Вода зашипела.

Постепенно дыхание мальчика стало ровнее.

Черные прожилки остановились.

Потом начали бледнеть.

Когда последняя темная нить ушла от его горла, я поняла, что колени у меня дрожат так сильно, что стоять получается только потому, что я упираюсь бедром в стол.

Мальчик открыл глаза.

Они были обычные. Карие. Испуганные.

— Мама, — прошептал он.

Женщина бросилась к нему, но я подняла руку.

— Осторожно. Он слаб.

Она упала рядом на колени и прижалась губами к его пальцам.

В трактире никто не говорил.

Я промыла свой палец, замотала его чистой полоской ткани и только тогда посмотрела на Варрена.

Он был бледнее, чем в дверях моего дома.

— У лорда Каэла так же? — спросила я.

Варрен сглотнул.

— В начале — да.

— А теперь?

Он долго не отвечал.

Слишком долго.

— Теперь хуже.

Я посмотрела на мальчика. На его мать. На людей у стен. На свой рукав, под которым снова прятался знак.

Болезнь вышла за стены замка.

И если я сейчас откажусь, следующий ребенок может не дожить до моего приезда. Или до любого другого целителя. Потому что придворные будут спорить о протоколе, маги — о чистоте крови, а простые люди тем временем начнут гореть изнутри.

Я ненавидела Каэла Рейварда за то утро в зале.

Ненавидела его дом за боковые ворота.

Ненавидела леди Морвен за каждую улыбку, похожую на тонкий нож.

Но мальчик на столе не имел к этому отношения.

И мой дар никогда не умел выбирать только тех, кто заслужил спасение.

Я вытерла руки.

— Я поеду, — сказала я.

Варрен будто не сразу понял.

— В замок?

— В замок.

Он выдохнул.

— Карета готова.

— Не сейчас. Утром.

— Но лорд Каэл...

— Доживет до утра, если хочет получить мою помощь.

Варрен замолчал.

Я шагнула ближе.

— И слушайте внимательно. Я поеду не как бывшая жена. Не как леди Рейвард. Не как женщина, которую можно вернуть в дом, потому что стало неудобно умирать без нее.

— Разумеется.

— Не перебивайте.

Он закрыл рот.

— Я поеду как целительница по договору. Письменному. С моей печатью и подписью того, кто имеет право распоряжаться казной. Полная оплата лечебному дому у мертвого леса. Не мне в руки, не украшениями, не милостью. Деньгами, травами, инструментами, двумя помощниками на год и поставкой дров до конца зимы.

Варрен моргнул.

Где-то сбоку Грейн, если бы был здесь, наверняка сказал бы: «И крышу, дура, крышу не забудь».

— И ремонт крыши, — добавила я.

Варрен чуть склонил голову.

— Я передам.

— Нет. Вы подпишете предварительное обязательство сейчас. До отъезда.

— Я не уполномочен...

— Тогда возвращайтесь за тем, кто уполномочен.

Он посмотрел на мальчика, потом на мою перевязанную руку.

— Хорошо.

— Дальше. В замке я получаю отдельные покои. Доступ к больному без присутствия семьи, когда сочту нужным. Доступ к архиву брачных обрядов, лекарственным журналам, спискам всех зелий, которые давали Каэлу за последние полгода, и право задавать вопросы любому слуге, магу или советнику.

Варрен молчал.

Я видела, как каждое мое условие бьет по привычному порядку его мира.

Ничего.

Порядок Дома Рейвардов уже однажды прошелся по мне сапогами.

Теперь пусть немного пошатается.

— И последнее, — сказала я. — Я имею право уехать в любой момент. Без объяснений. Без разрешения леди Морвен. Без решения совета. Если кто-то попытается удержать меня силой, договор считается нарушенным, а все сведения о болезни драконьей крови выйдут за пределы замка.

Варрен медленно поднял на меня глаза.

— Это угроза?

— Это условие.

— Совет не примет...

— Тогда я не поеду.

Мы стояли друг напротив друга среди душного трактира, рядом с ребенком, который только что перестал умирать. И вдруг я ясно поняла: три года назад я тоже могла поставить условия. Могла говорить громче. Могла требовать свидетелей, проверки, права на свое имя.

Но тогда я еще думала, что любовь должна услышать меня без требований.

Теперь я знала: если люди не хотят слышать, им нужно приносить бумагу и заставлять подписывать.

Варрен поклонился.

На этот раз ниже.

— Я подготовлю документ.

— Хорошо.

Я взяла сумку.

Мать мальчика поймала меня за рукав.

— Госпожа... Я не знаю, чем заплатить.

— Его имя?

— Нил.

— Пусть Нил три дня пьет только теплый отвар. Никаких копченостей, никакого кислого молока, никакого бега. Если прожилки вернутся — сразу ко мне. Не к знахарю, не к магу при караване. Ко мне.

Она кивала, плача.

— Спасибо.

Я не знала, что ответить.

Спасибо всегда было самым тяжелым словом в моей работе. За ним часто стояло то, что никакая благодарность не могла покрыть: страх, бедность, случайность, чужая беспомощность.

Поэтому я просто накрыла мальчика одеялом и вышла.

Снег все еще шел.

Карета Дома Рейвардов стояла у трактира, черная, блестящая, неуместная среди грязи, луж и привязанных крестьянских лошадок. На дверце темнел герб.

Я посмотрела на него без прежней дрожи.

Завтра я вернусь в замок.

Не потому, что Каэл позвал.

Не потому, что прошлое снова получило право на меня.

А потому, что черный огонь уже добрался до детей у границы.

И потому, что мой дар, как бы его ни называли в зале совета, все еще был моим.

Я подняла рукав и посмотрела на запястье.

Темный знак почти исчез.

Почти.

Под кожей оставалась тонкая тень, похожая на вопрос, на который мне придется получить ответ.

Я опустила рукав.

— Ну что, лорд Рейвард, — сказала я тихо, хотя рядом никого не было. — Посмотрим, кто из нас теперь нуждается в чьем даре.