Руфус на женские одежки смотреть не пошел, а кавалеры и дама пошли. Адемар знал, что для плановой примерки еще рано, поэтому открыл без стука. В мастерской деловито склонились над столом белошвейка, портной-мужчина и светло-рыжая девушка в мужском костюме.

— Если кость хорошая, это именно то, что надо, — сказала рыжая.

При виде гостей все трое поднялись. На столе перед ними лежала загадочная конструкция из белых ремешков, а рядом — россыпь деталек из китового уса и гладких костяных пряжек. Все это напоминало скелет причудливой бригандины (если бы у доспехов имелись кости).

— Ее светлость Кааппе аусф Фийамон, — объявил Адемар.

И без того все бы поняли, что перед ними благородная дама, но совершенно не очевидно, что «светлость», а не «сиятельство» или «милость». Хотя с ходу нельзя исключать, что и «высочество».

— Хель, — склонила голову рыжая.

Портной и белошвейка не представились, сделав глубокий поклон. Их все равно бы по имени не называли.

— Я правильно понимаю… — Хель вопросительно посмотрела на Адемара.

— Да.

— Ваша светлость, мы с местными благородными дамами работаем над новой модой, — обратилась она к Кааппе.

Вот ведь скажет еще, благодушно подумал Адемар. «Мы с дамами»… Прямо «лавочник и король». Или эта ремарка насчет работы благородных дам. Женщины соответствующего положения развлекаются, убивают время, ищут свое призвание, ведут семейные дела, в конце концов. Но «работа»… Интересна реакция Кааппе — воспримет как тонкую шутку или забавную неотесанность?

— Полагаю, ты работаешь во благо дам? — уточнила «сова».

— Да, — согласилась Хель после отчетливой паузы.

— Новейшей и не имеющей аналогов моды? — продолжила допрос Фийамон.

— Да… Ваша светлость.

Вновь отчетливая, хоть и короткая пауза, словно рыжая в последнее мгновение вспомнила о правильном обращении. Или не забывала, но раздумывала, следует ли в данном случае говорить его. Кааппе, разумеется, это заметила и метнула косой взгляд на Весмона. Но промолчала.

— Вот, — Хель подняла со стола изделие, расправила и повертела в руках, — Это лиф. Его можно надевать под платье для поддержки груди. Шелк, хлопок, костяные пряжки.

— Мальчики, отвернитесь! — скомандовала Кааппе.

Кавалеры отвернулись, а портной нет. Дамы не стесняются дамских портных. Кааппе встала перед зеркалом и при помощи белошвейки скинула с плеч платье и нижнюю рубашку.

— Это просто шаблон, по которому делается подгонка, — пояснила Хель и передала лиф белошвейке.

Та аккуратно надела его на госпожу, поставила на плечи лямки, застегнула сзади. Немного полноватые молодые груди хорошего размера «чуть больше, чем с мужскую ладонь» улеглись в белых чашечках, соединенных полосами ткани вокруг груди и через плечи.

— Сзади на один крючок слабее. Здесь пряжки на палец вниз, — сказала Хель.

— Интересная штука, — сказала Кааппе, — Однако необходимо сделать лучше. Топорщится.

— Это шаблон, — повторила изобретательница. — Мы сейчас отметим и подгоним как надо. Спину не жмет?

— Вроде не жмет. Ламар! Повернись и посмотри.

Ламар подошел и придирчиво оглядел модель со всех сторон.

— Красиво. Тебе идет, — вынес он, в конце концов, тщательно обдуманный вердикт.

— Точно?

— Да.

Кааппе посмотрела в затылок Адемару и подумала, показать ему или нет. Решила, что нет. Кузену еще можно демонстрировать без всяких намеков, а кавалеру показывать… все-таки неприлично.

— Второй более открытый, — сказала Хель, — Третий с клапанами. Четвертый с подушками.

— С клапанами? — удивился Адемар, не поворачиваясь.

Насчет подушек-то замысел понятен, а какие еще клапаны?

— Для кормления, — пояснила Хель, — Госпожа, попробуйте, пожалуйста, еще второй комплект и новое платье.

Адемар немного даже покраснел. Процесс кормления младенцев он видел не раз. Но вот обсуждать всякие женские дела не привык.

Кааппе зашуршала тканью.

— Адемар, теперь и ты можешь посмотреть, — сказала она.

— Ого! Какая красавица, — Адемар повернулся и вполне искренне восхитился, даже притворяться не пришлось.

— Великолепно, — добавил Ламар, — Превосходит любые ожидания.

Платье представляло собой несколько деталей из грубого льна, соединенных шнурками и булавками. Подгоняя их по фигуре, можно бы было построить более точную выкройку. Строго говоря, это не платье, а портновский черновик для подгонки платьев.

Декольте максимально открывало гордо поднятую грудь, а ниже по ребрам и по животу платье благодаря шнуровке сидело четко по фигуре. В профиль силуэт получался почти неприличный.

— Да, — задумчиво сказал Адемар, — на балу это произведет фурор.

— Видно, что под платьем? — спросила «модель».

— Нет. Оно из плотной ткани. Под шелковым, наверное, будет видно. Кааппе, повернись, пожалуйста. Прекрасно. После первого же бала спрос будет до небес.

— Если хочешь, могу показать, как сидит лиф, — почти добрым голосом предложила Кааппе.

Будь Адемар чуть более наивным и знай он «сову» чуть хуже, мог бы попасться в бесхитростную ловушку. И «хочу» звучало не вполне прилично, и на «не хочу» при желании можно обидеться. Однако, он увидел оба варианта, поэтому самым постным голосом произнес:

— Я примерно представляю, поэтому не настаиваю.

— Еще бы ты настаивал!

Кааппе демонстративно скинула верх платья, и кавалеры полюбовались на «открытый лиф» со всех сторон.

— Вроде и нехитрая штука, а вроде и хитрая, — сказал Тессент, — Просто подсмотреть недостаточно, чтобы скопировать. Но в тайне не удержать.

— Стоит оно своих денег? — спросила Хель с ноткой благостного триумфа в голосе.

— До последней копы.

— Нужна гильдия, — сказала изобретательница, — И авторские отчисления от каждого мастера.

— Кому? — спросил Адемар, — Раскроешь инкогнито?

— Нет. Пока, во всяком случае. Поэтому вам. Графу Весмону. Титул не помешает вам получать платежи?

— Помешает. Я дворянин и не могу торговать нижним бельем. Меня же засмеют.

— Вы можете взять на откуп. Дворяне могут брать на откуп право собирать платежи с простолюдинов.

— О, да ты просто кладезь талантов, — усмехнулся Весмон.

— Я кое-чему выучилась у мэтра Ульпиана, — коротко и невыразительно сказала Хель. — Откупы — частый повод для судебных споров. И это занятие не позорно для людей чести.

Кааппе с любопытством и по-новому взглянула на рыжеволосую.

— Но у Весмонов нет представителей на западе, чтобы брать какие-то дела на откуп, — сообщил Адемар, — У нас даже в Мильвессе нет людей для того, чтобы этим заниматься.

— У Фийамонов есть, — сказала Кааппе, — Лично Адемар аусф Весмон может получить у императора право собирать пошлину за производство… лифов. И делегировать это право нам, как своим агентам. Мы договоримся с представителями своих интересов на местах. Больше звеньев — меньше прибыль, увы. Но схема рабочая.

— Придется побеспокоить самого императора, — погрустнела Хель.

— Премьера лифа будет на первом же балу с участием Его Величества. Далее очевидно, — ободрил ее Ламар.

— А когда состоится это событие? Баронессе Лекюйе-Агрефф должны успеть пошить платье под лиф.

— Скоро, — сказал Ламар, — Император должен короноваться в Пайт-Сокхайлхей. Наверное, он уже едет сюда.

— Так, погодите, мальчики. Я по некоторым оговоркам поняла, что я буду на балу не одна в лифе? — возмутилась Кааппе.

— Одной слишком смело, — сказал Адемар, — Не поймут. Дыра. Провинция.

— И что⁈ Вы всех так оденете⁈

— Еще четыре дамы. И подадим так, что ты привезла новую моду из Мильвесса, а они тебе подражают.

— Они согласятся?

— Конечно. Кстати, вот и трое из них.

На этот раз подруги пришли втроем. Дениз Дорбо, Шанталь Блохт и Беата Бугенвиэль. Ламар представил Кааппе аусф Фийамон как свою кузину из Мильвесса с упоминанием всей родословной. Несмотря на то, что местные красавицы гордо носили уважаемые фамилии, графам и герцогам они приходились не ближней родней. Дочь непосредственно носителя титула стояла существенно выше них по всем придворным правилам. Даже младшие сыновья носителей титулов стояли выше.

В иных обстоятельствах Кааппе с большой вероятностью аккуратно и едко поддела бы провинциальных девушек, дав им понять и прочувствовать разницу положения. Просто так, чтобы позлить «девочек», а также из любви к искусству изящного снобизма. Однако желтоглазая отлично умела разделять личное и деловое, так что повела себя как лучшая подруга, со всем возможным тактом. Энергичное обсуждение столичной моды перешло на диспут о драгоценностях, более подходящих сезону и времени года. После этого столичная герцогская дочь была местным уже как родная, и Кааппе без труда договорилась о совершенно секретной аудиенции у королевы. В связи с переездом Сибуайеннов в городской дворец, жизнь там кипела столь бурно, что к Ее Высочеству смог бы пройти кто угодно. Может быть, слишком наглый «кто угодно» не смог бы потом выйти, но это уже другая история.

Когда Хель закончила с примеркой еще на трех девушек, Корбо снова провел ее к Тине.

— Жива? — с порога спросила гостья у пациентки.

— Жива, — простонала Тина. Впрочем, теперь это был уже настоящий, почти живой стон, а не как раньше — предсмертный выдох, слегка отягощенный слабыми звуками.

— Выглядишь намного лучше, — констатировала Хель. — Вы нашли лекарство?

— Не то, чтобы лекарство… Однако нашли, — ответил Корбо с такой важностью, будто сам искал и обрел.

— Я ничего не помню, а он не говорит, — сказала Тина.

Лекарка приложила ладонь к ее лбу. Жара нет. Подняла рукав рубашки. Повязки нет, вокруг шрама отсутствуют следы воспаления.

— Я осматривала тебя вчера. Ты была обречена, — сказала Хель с видом крайней растерянности, — У вас нет лекарств такой силы.

— Это чудо, — сказала Тина, слабо и счастливо улыбаясь, — За десять мерков. В счет жалованья.

— Вы ей выставили счет за чудо? А если бы она умерла?

— Простили бы. Господин добрый, — ответил Корбо.

— Корбо, вы от меня что-то скрываете. Чудес не бывает. И лекарств такой силы не бывает. Это магия или что?

— Десять мерков отнесены в Храм и пожертвованы на молитвы, — твердо сказал Корбо, — Сверх того никому ничего за лечение не заплачено.

— Целых десять золотых! — ахнула Хель, — Она ему кто?

Корбо усмехнулся. Предположение неверное, но не стоит его игнорировать. Стоит его опровергнуть, чтобы про господина не думали неправильно.

— У господина был повод для личной встречи с хилиархом Блохтом. По традиции, беседа с духовным лицом сопровождается пожертвованием на духовные цели. По той же традиции духовное лицо отвечает любезностью на любезность. То есть, молитвами на заданную тему.

— А, понятно, — выдохнула Хель, — То есть, было просто протокольное мероприятие и обмен любезностями. Корбо, меня часто называют… наивной. И почти никогда глупой. Я понимаю, здесь какая-то тайна, которую ты мне не скажешь. Но, если ты меня не обманываешь, то объясни, пожалуйста, что такое чудо? В общей формулировке, которая подходит для чуда вообще и в том числе для этого случая.

С одной стороны, Корбо понимал, что про визит Руфуса не стоит рассказывать никому, пока не разрешит господин. С другой стороны, ему нравилось видеть недоумение Хель. Как будто она все-таки не маг. Он как раз обдумывал другую версию.

— Чудо, это когда обстоятельства, которые от человека абсолютно не зависят, складываются так, что спасают ему жизнь, — уверенно ответил Корбо. — Или, по крайней мере, серьезно меняют ее. То есть жизнь.

— Обстоятельства? Не Пантократор?

— Обстоятельства нам посылает Пантократор.

Хель хотела сказать что-то еще, но передумала. Граф Весмон потом сам расскажет. Вряд ли это больший секрет, чем охота на Серую Тень под Мильвессом. Можно и потерпеть.

— Я рада, что ты жива, — сказала она Тине, — Не обижайся, что я хотела отрезать тебе руку. Я, правда, не видела другого выхода.

— Ты тогда была права, — тихо ответила Тина, губы у девушки были настолько бледные, что почти не выделялись на лице, но речь уже более-менее разборчивая. — Мне очень стыдно, что из-за меня господин побеспокоил самого Пантократора. Если меня еще раз так мерзко ранят… я же не святая и не пророк, чтобы просить второе чудо… отрежь мне руку. Или там… ногу, голову. Корбо, запомни тоже, если я не буду в сознании.

Лекарка ответила красноречивым взглядом, в котором явственно читалось многое, но в первую очередь слово «дура!». Однако тактично промолчала, видимо не желая отягощать тяжелобольную.

— У тебя все будет хорошо, — заботливо сказал Корбо.

Секретарь этого, разумеется, никому не показывал и тем более не говорил, однако, и он привязался к мелкой арбалетчице. А еще граф часто странствовал в опасных местах с крошечной свитой, так что хороший стрелок всегда полезен. Пусть она иногда вызывает улыбку, главное, чтобы крутила ворот побыстрее и кидала стрелы точно в цель.

Хель деловито попрощалась и отправилась домой в нанятом графом Весмоном паланкине, который все это время ждал ее у входа. Никто не знал, что следующая встреча состоится не на днях, а в следующем году и очень далеко от Пайта.

Адемар мог показать Хель Руфусу хоть сегодня, но не стал. Дениз приезжала не каждый день, а ни докторша, ни маг завтра никуда не денутся. Встречу мог устроить и Корбо, но Адемар ему запретил, потому что сам хотел присутствовать.

Вечером Корбо улучил момент и донес свои соображения до Адемара.

— Скажите, господин, кто шутит шутки, которые не знакомы дворянам, и учился жизни не по учебникам? Кто умеет прятаться от стражников и охотников за головами? Кого жизнь заставляет поневоле учить законы? Кто умеет постоять за себя с мечом и порвет фехтовальщика в «кошачьей схватке»? Кто изобретателен сверх меры и не ограничен гильдиями? Кто легко втирается в доверие и выдает себя за кого угодно? Кто легко меняет имена? Кто, в конце концов, легко придумывает истории? Кем должна быть женщина, чтобы свободно ходить по этому чертовски опасному городу в штанах и при мече?

— Определенно, ты не на магов намекаешь, — Адемар задумался на четверть минуты и затем уверенно предположил. — Преступники?

— Преступники, — закивал секретарь.

— То есть наша Хель — аферистка высокого полета? — задумчиво произнес Адемар, — Такая, что обладает навыками всех видов преступников. Почти всех. Если служить в тюрьме, можно учиться любому преступному ремеслу, не переставая получать серебро от властей. И получать врачебный опыт, практикуясь на пациентах, которых не жалко.

— Здесь, конечно, остаются вопросы…

— Главный из них. Разве может преступница повести себя как человек чести? Тем более, с риском для жизни.

Корбо пожал плечами

— У нее есть здесь друзья? — спросил Адемар, — Круг общения? Кроме баронессы Лекюйе-Аргрефф.

— Мужчина, который на руках унес ее с ристалища, совершенно точно бретер мильвесской школы. Во-первых, сабля и подвес. Во-вторых, он танцевал на балу вместе с вами и знает мильвесские танцы. Будучи мастером фехтования, несложно стать и мастером танцев.

— Еще.

— Поэт Гаваль. Малоизвестный, однако, настоящий поэт и певец. Игрок, но не шулер. Арбалетчица Гамилла, «госпожа стрел». Тоже настоящая, южное землячество за нее впишется. Служанка Витора из местных крестьян, куплена после операции комиту. И некий Марьядек, ничем не примечательный горец со Столпов. Что интересно, в Храме ее взял под опеку послушник из Искупителей. Пожилой. На вид благородного происхождения.

— Ты молодец. Когда и успел.

— Когда Господь создавал время, он создал его достаточно. За неделю можно и не такое успеть.

— Врач, мастер меча, поэт, госпожа стрел, человек духовного звания — это люди, которые уместны в свите благородного человека. Насчет преступницы, хорошая версия, Корбо, но она уже устарела.

— Когда?

— Когда мы узнали, что Хель достаточно долго прожила в Пустошах.

— Я об этом не подумал, — Корбо настолько устыдился, что даже покраснел.

— Пустоши объединяют и объясняют все, что мы про нее знаем, — сказал Адемар, — Во-первых, она урожденная дворянка. Либо родилась уже там, либо прибыла в Пустоши в раннем возрасте. Как мы знаем, в Пустошах можно встретить и дворянина, как Сантели, и мильвессца, как Шарлей, и даже герцогского первенца.

— Кай Вартенслебен, я слышал, — кивнул Корбо.

— Но высшего общества как такового, в Пустошах нет. Люди с дворянским воспитанием не имеют своего круга общения, и большей частью проводят время среди простолюдинов. Но! Порядочных простолюдинов, ибо обществом непорядочных человек чести побрезгует. Отсюда ее загадочная особенность ставить себя в беседе тет-а-тет чуть ли не наравне со мной, однако не смотреть свысока на мужиков.

— То есть, вы больше не считаете, что причиной всех несообразностей Хель является ее положение магички, колдуньи?

— Подожди, и до этого дойдем. Во-вторых, она не преступница, но знает образ мышления преступников и ботает по фене. Как ты, и по той же причине. В Пустошах носителей тюремной культуры непропорционально много, и приличному человеку следует знать и понимать беззаконников просто, чтобы выжить.

— Согласен. Ее манера речи и выбор слов не опровергают версию, что она училась говорить в Пустошах.

— Она очень многому училась в Пустошах. По тем книгам, которые в ходу там. Из Мильвесса в Пустоши переписчики не ездят. Наверняка, университета во Вратах нет…

— Нет.

— Поэтому она училась у наставников как подмастерье у мастера. Отсюда разносторонние знания без привязки к привычному для нас миру.

— Ее умение лечить — образование или магия?

— База не из университета, а от наставника из Пустошей. Она сказала, что была лекарем во Вратах. Запиши себе, как посетим этот примечательный город, поискать ее следы. Потом она меняет Пустоши на Мильвесс, как любой нормальный человек, у которого появилась такая возможность.

— Или она взяла хороший Профит, или в Пустошах у нее завелись серьезные враги, — предположил Корбо.

— В Мильвессе подтверждает свою квалификацию, получает гильдейскую грамоту и нанимается хирургом в тюрьму.

— То есть, из Пустошей она уехала, потому что настолько удачно отхватила Профита, чтобы хватило и на дорогу, и на взнос в гильдию, и на обустройство?

— Потому что она начинающий маг с уклоном в медицину, — решил Адемар, — В Пустошах магический фон больше, чем в остальном мире. Если считать, что ей столько лет, на сколько выглядит, то магом она может быть только начинающим. До уровня Руфуса ей понадобятся десятилетия практики. Мелкие недомогания баронессы Лекюйе она диагностирует и вылечивает, не дожидаясь, когда они разовьются в серьезные неприятности. У комита достаточно было четко увидеть очаг заражения, остальное — чистая хирургия и удача. Вылечить то, что увидела у Тины, было на грани ее возможностей. Она правильно поняла, что зараза опасная, и пациент не отлежится сам по себе. И правильно поняла, что для ампутации может быть поздно. Руфус сказал, резать надо было в первые пару дней, но два дня давно прошли, когда Хель смогла увидеть рану. Она могла бы меня убедить, если бы настаивала на ампутации и давала гарантию. Но она не рискнула.

— Согласен. А фехтование?

— В Пустошах полно людей, которые знают, как правильно браться за меч. В Мильвессе и того больше. Ты сказал, ее друг — бретер мильвесской школы. Вот и ответ. Руфус сказал, что магички могут баловаться фехтованием. И дворянки могут. Как Флесса Вартенслебен.

— Но как понаехавшая в столицу девица из-за края цивилизации могла оказаться в свите Артиго Готдуа?

— Как угодно. Может быть, через Флессу Вартенслебен. А на Флессу она вышла через фехтовальные залы, как партнер для занятий. Или, может быть, в ту памятную ночь она решила, что безопаснее выйти из тюрьмы через подземелья, чем через улицы, и случайно встретила там Артиго со свитой.

— Сплошные загадки, — грустно вздохнул Корбо. — И так мало достоверных ответов…

— Тем интереснее будет разгадать сию головоломку, — оптимистично возвестил граф.

— Потребуется много времени…

— Я не спешу, — покровительственно усмехнулся Адемар. — Рано или поздно все тайное станет явным. А теперь нас ждут более насущные заботы.