Все свободное время после второй аудиенции у королевы Адемар читал четвертый том Клекена Ровийского. Запершись в комнате, занавесив окна и заглянув под кровать. Такая подозрительность выглядела глупой, однако наедине с сами собой граф мог признать, что ему… не по себе.

Исходя из названия, а также обстоятельств знакомства с книгой, Адемар поневоле ждал каких-то апокалиптических предсказаний, описания знамений, в общем, сугубо религиозного содержания. Однако четвертый том оказался совершенно иным. То было прямое и логическое завершение трилогии — выводы, увенчивающие масштабное исследование «ойкономики», то есть паутины хозяйственных и денежных связей, опутавших весь мир. Паутины огромной, невообразимо сложной… и, если верить покойному Клекену, удивительно хрупкой.

Выводы графу не нравились, а с вводными он не мог поспорить.

Исследователь разворачивал проблематику, встающую даже не перед высшим обществом, а перед Ойкуменой в целом. Перед всем человечеством.

Население растет, и это необратимый процесс, с которым ничего не поделать.

Пахотной земли не становится больше. Распахано практически все, что можно распахать, кроме совсем уж неудобий, где гипотетический урожай даже за поколение не окупит затраты на окультуривание территории. Теоретически можно вводить в оборот новые земли, поднимать интенсивность использования уже распаханных, однако любой способ использования земли — ограничен. Даже если люди выучатся собирать урожай с прибрежного песка и камня Столпов — и то, и другое однажды закончится.

Добываемых ресурсов не становится больше. Допустим, все добытые металлы от начала времен до сего дня находятся в обороте, бог знает, какой раз перерождаясь в переплавке. Но чем больше население, тем больше потребность в изделиях из металлов. Кроме того, по мере исчерпания лесов древесный уголь заменяется каменным, а он, в отличие от деревьев, сам собой не растет. Уголь и горючий сланец надо добывать. И каждое новое месторождение более затратное, чем предыдущее. Даже строевой лес растет медленнее, чем потребность в стройматериалах.

Если верить Клекену, месторождения драгоценных металлов оказались близки к полной выработке уже при жизни мудреца. Каждая крупица золота и серебра обходились все дороже, ибо требовали больше труда, больше времени, больше ресурсов для добычи и обработки.

Двадцать лет, — подумал Весмон. За два десятилетия металлов точно больше не стало… Граф, предварительно спрятав книгу, позвал Корбо и потребовал кошель с золотом. Разложил монеты на столе и внимательно их осмотрел сквозь лупу, каждый мерк, один за другим. Затем секретарь доставил весы, и вместе с господином взвесил деньги, записывая результат. Следующей стала проба на специальном камне. Завершив процедуру, граф отпустил недоумевающего Корбо и глубоко задумался.

Тридцать шесть монет. Ни одной, сохранившей изначальный образ. Все без исключения носят явные следы «облегчения», в основном более-менее аккуратно обкусаны, но есть и грубо обрубленные. Лишь три мерка более-менее соответствуют долженствующему весу. Только шесть оставляют правильный след хорошего золота с допустимым уровнем примесей. Две самые дурные монеты Весмон рассек кинжалом и обнаружил медную основу, покрытую золотой фольгой.

Граф походил по комнате, погрузившись в раздумья. Затем продолжил чтение.

Население в целом беднеет. Крестьянство уже сейчас прозябает на грани голодной смерти. У них нет других источников дохода, кроме земли. Земли остается столько же, едоков становится больше.

Также беднеют и низшие дворяне. Супруга барона или фрельса родит мужу не меньше детей, чем жена крестьянина. Дворянские дети доживают до половозрелого возраста чаще, чем крестьянские. Во времена молодости Клекена деревенька кормила фрельса, его жену и троих детей. Сейчас та же деревенька должна прокормить три семьи с претензиями на дворянство, а урожаи те же.

Три поколения назад, писал Клекен, каждому фрельсу хватало доходов на коня, оружие, доспехи и еще оставалось на парадное платье для всей семьи. Бароны могли позволить себе роскошь за пределами личных потребностей. Вкладываться в искусство, в архитектуру, содержать певцов и поэтов, оплачивать отдельный добротный дом для любовницы. Из каждого бюджета деньги утекали ручьями, но это не было так уж важно, потому что золото притекало реками.

Отдельная глава была посвящена изучению нескольких произвольных дворянских семей на протяжении четырех поколений. Клекен собрал родословные и показал на их примере: люди чести гибнут во множестве, как обычные мужики… почти. Потому что даже с учетом частных войн, убийств, гибели на турнирах и других превратностей жизни, процент выживаемости детей дворянства немного выше.

Вывод: пропорция людей чести относительно мужиков повышается очень медленно, однако неуклонно. Все меньше мужиков приходится на каждого дворянина.

Лишнее население «переваривают» города. Но и горожане большей частью перебиваются с хлеба на воду. Сто лет назад работа искала человека. Владеющий ремеслом или хотя бы желанием трудиться всегда мог заработать, по меньшей мере, на кусок хлеба, кружку пива и ночлежку. Теперь же гильдейские живут терпимо. Подмастерья хуже. Разнорабочие, батраки, поденщики, не защищаемые гильдиями, готовы убивать за кусок хлеба не от одержимости пороками, а от голода.

Большинство устойчивых сообществ черного рынка и откровенно преступных были созданы в те же золотые времена. Сейчас и по ту сторону закона все озабочены тем, как бы сократить расходы, ибо увеличить доходы уже не представляется возможным.

Графы и герцоги по сути штучные и уникальные, и высшей аристократии всего-то несколько сотен человек по всей Ойкумене. Им хуже жить не становится. Они выживают за счет доминирования над нижестоящими.

Читая эти страницы, Адемар вспомнил доклад Деленгара Фийамона о ненужности баронства как класса. Наверняка, Деленгар знаком с четвертым томом.

Весмон прочитал книгу до последней главы, и не нашел ни единого тезиса, который мог бы оспорить с точки зрения проверяемой аргументации, а не морали. Покойный мудрец озаботился этим за читателей, каждую мысль, каждый вывод он не только всесторонне рассмотрел, но и собрал наиболее очевидную критику, препарировав ее так же, пункт за пунктом.

Вывод из всего расписанного на сотнях страниц уместился на двух: мир, каким его привыкли видеть подданные Новой Империи, обречен. Это случится не завтра, не через год, не через десятилетие, однако сие неизбежно. Придет пора, когда в Ойкумене закончится земля. Число едоков критически возвысится над числом работников. Прекратится окончательно добыча металлов, исчезнет строевой лес. И самое страшное — окажутся исчерпаны залежи горючего сланца. Тепло — основа цивилизации и жизни. Огонь, запертый в очаге, печи, горне — суть самой жизни. Этот ресурс так же конечен, как все прочее.

Но задолго до того, как будет пройден барьер критической недостачи, люди в массе своей осознают сей прискорбный факт. И мир обрушится в смуту, которой не бывало прежде, потому что Старая Империя пала под давлением привходящего бедствия. Теперь же сила и воля к разрушению проистекут из сердцевины общества, из вынужденного и необоримого желания всех и каждого отобрать чужое, дабы сохранить собственное.

Мир обречен. Он падет в междоусобице, которая не будет знать ни границ, ни ограничений. Такой конец естественен и неотвратим. Отсюда и название тома: «О Неизбежном»

Прочитав это, Весмон отложил книгу вновь и походил немного, приводя в порядок мысли. В томе оставалось еще порядочно страниц, по меньшей мере, на целую главу. Очевидно, там содержался рецепт спасения. Но что же так устрашило тех, кто приобщился к знанию? Как лечение может быть хуже болезни?

Адемар добросовестно поломал голову и ничего не придумал. Он специально отложил книгу и, превозмогая жгучее искушение, продолжил чтение лишь на следующий день, чтобы очистить разум, дать мыслям «улежаться» в голове.

Как он и ожидал, завершающая глава обещала спасение для всего мира. Волей и руками тех, кто найдет в сердцах достаточно суровой жестокости, чтобы уподобиться лекарям, отсекающим больные члены, дабы сохранить жизнь в больном теле. Тех, кто воплотит тщательно продуманный план «Золотой Десятины»

Идея была гениально проста и математически неопровержима.

Если земли, хлеба, металлов, дерева, топлива не хватает для ныне живущих… то живых должно стать меньше. Совокупности ресурсов, которая способна едва-едва питать жизнь десяти человек, вполне хватит для одного. Поэтому бесконтрольно растущее население следует исчислить, ограничить и жестко удерживать в рамках допустимого. На всех уровнях и во всех аспектах. Так свинячье стадо, что выпущено в лес на свободный выпас и занято в основном тем, что подгрызает корни, убивая деревья, рачительный хозяин загоняет в хлев. Хлопотливо заботится о скотине, а также уберегает лес, приносящий немалую пользу.

Но прежде…

Прежде общность, пожирающую самое себя и потомков, надлежит радикально сократить. Необходимо вернуть Ойкумену в золотые времена. На пять поколений назад.

Исходя из того, что при отсутствии глобальных всеобъемлющих катастроф, войн, эпидемий за одно поколение население увеличивается почти в полтора раза, вернуть население к той, «золотой», численности означало сократить его примерно в десять раз. Отсюда и название — «Золотая Десятина». Из каждых десяти миллионов населения должен остаться один — «золотой» — кормящий и обеспечивающий достойную жизнь также строго определенному числу высших аристократов.

Фрельсы и ловаги в этой картине лишние как сословия в целом, потому что они главным образом проедают ценности, а еще больше уничтожают в попытках выбраться из унизительного положения. Про баронов в явном виде не сказано. Но из текста вполне определенно следовало, что в новом обществе есть место лишь для тех, кто наверху, тех, кто внизу, а также узкой прослойке между ними — «рукам», что исполняют волю «разума», то есть волю приматоров, истинных правителей.

И когда эта тяжкая задача будет выполнена, наступит золотой век. Расчетный срок жизни человечества в целом удлинится, по меньшей мере, в десять раз. На самом деле куда больше, потому что устранено будет расходование премногих ресурсов, что ныне буквально сжигаются в бессмысленных конфликтах и тратах. Конечно, и в этом случае потолок выживаемости рано или поздно будет достигнут, поскольку металлы и камень, в отличие от плодов земли и воды, невосполнимы. Однако лучшие умы смогут без спешки и ограничений искать выход столетиями. А праведная жизнь, лишенная искусов, треволнений и сомнений, наверняка порадует Создателя и приблизит Милость Господню.

Адемар перевернул последнюю страницу и прочел:

'Meddai

Господь мой не даст позорной Лжи осквернить мои уста скромного и кропотливого собирателя знаний

Сердце мое преисполнено Печали ибо Лекарство что я считаю необходимым предписать больному сообществу ныне и в будущем живущих горше многих и премногих бедствий

Meddai

Многим надлежит умереть ради того чтобы жили остальные и нить соединяющая Минувшее с Грядущим не прервалась

И поелику человек несовершенен необуздан и свиреп не ведая границ в жестокости и страстях то премногими ужасами сопроводится Десятина коль Разумные и Сведущие затворив сердца свои от жалости претворят в жизнь Указание

Meddai

Однако прожив семь десятков и еще некоторое число годов исходив Мир на восемь сторон света и сосчитав малоисчислимое испросив совета мудрейших из разумных я не нашел иного выхода

Из Смерти рождается Жизнь а Тлен удобряет Росток и тако же Великая Благость произрасти может лишь из Суровой Непреклонности

Meddai

Иначе же говоря как монета имеет два образа и оба едины в одной Сущности тако же пред лицом Необходимости Милосердие потребует Жестокости а Жестокость обернется Милосердием

Meddai

Души тех кто проявит сию Непреклонность заперев на прочный замок Жалость и отвергнув Маловолие будут спасены и убережены тем что сотворят они премногую Суровость однако не ради мелких низменных Вожделений но по Необходимости осознанной и справедливой

Ибо не Палачами, но Целителями они исполнят неизбегаемый долг

Души же тех кто падут под железной пятой Десятины не медля ступят в Посмертие пресветлое и прекрасное по Воле Создателя

Ибо не сгинут они в мусорной грязи стенающими жертвами корыстного и скотского насилия но станут наподобие прочных камней и Претерпением своим вымостят дорогу прямую и гладкую для идущих следом

Meddai

Сими словами я завершаю труд всей жизни что прожита мной Милостью Пантократора, Отца и Создателя

Да примет Он душу мою и смилостивится над ней определив удел по Своему Усмотрению по деяниям заслугам добродетелям и грехам моим

Ибо Он есть Мерило и Господин всего и Великая Власть Его простерта безгранично'

Миллион это уже много, — подумал Адемар, — Население Мильвесса порядка полумиллиона. Пайт-Сокхайлей — порядка двухсот тысяч. Но девять миллионов покойников на миллион живых это… безумие какое-то. Заговор, который ставит целью убить девять человек из десяти⁉ Немыслимо. Кто возьмет на себя ответственность перед Пантократором за смерть девяти миллионов человек? Восемнадцати таких городов как Мильвесс?

Представить стоящие друг за другом восемнадцать Мильвессов, наполненных мертвецами, оказалось сложновато. Аж покачнулся. Даже не попытался представить, что эту картину следует кратно умножить, ибо населения в Ойкумене в разы больше десяти миллионов.

Клекен не давал читателям никаких рецептов по сокращению населения. В принципе, логично. Уж чему-чему, а убивать себе подобных люди научились раньше, чем изобрели письменность. Мудрец делал упор на категорическую необходимость учета, контроля и расчета. Главную же проблему и задачу он видел в необходимости крайне строго регулировать численность и достойных людей также. Поскольку очевидно, что в новых обстоятельствах, предоставленные сами себе, люди чести размножатся стремительно и вновь сломают правильное соотношение высших с низшими.

Адемар, конечно, не успел бы за считанные дни прочитать всю книгу. Многие теоретические обоснования, расчеты и отсылки к другим умным авторам он пропускал. Но основопологающие тезисы переписчик выделял и размером шрифта, и цветом чернил.

По прочтении книга оставляла главный вопрос. Точнее два, но первый относился больше к теологии: кто водил рукой Клекена, писавшего четвертый том? Автор додумался сам, или через него некие темные силы пытались воздействовать на грешный мир? Второй: кто-то из сильных мира сего уже принял эти расчеты как руководство к действию, или все в ужасе ждут, что обреченные девять десятых сами поубивают друг друга, а «золотая десятина» пересидит эту страшную эпоху за крепкими стенами?

Адемар тщательно спрятал книгу и зашел в молельню. Он опустился на колени, помолился немного и немо вопросил:

«Господь, пошли мне знак. Я воочию видел если не след когтей самого Темного Ювелира, то воплощение воли его, начертанное рукой смертного. Но что я могу сделать?.. И должен ли?.. Не часть ли все это твоего великого плана, испытания, посланного Ойкумене? Могу ли я надеяться переломить чаяния сильнейших людей мира, которые владеют, управляют всем и всеми? Создатель, ты скуп на знамения, но… пошли хоть что-то! Укрепи мой дух. Наставь, о, Творец!»

Граф искренне молился и просил, но Пантократор пока молчал.

Затем, на пике разочарования и отчаяния, Адемар вспомнил «двойную» память Кааппе. И упоминание о собственной смерти, которая, опять же если верить желтоглазой, была отменена.

Лишь одна сила в мире властна дарить Жизнь. И это точно не Темный Ювелир, он, как известно каждому, может лишь подражать, создавая дурные копии, а также уничтожать, ибо владыка тлена и упадка.