Город нервно, мучительно и дергано успокаивался. Но все же успокаивался. Волнения черни общими усилиями от высшего общества до графских наемников подавили за пару дней, однако, когда люди, собравшись большим числом, упорно что-то ломают, они способны добиться многого. Последствия обещали сказываться еще долго.

Благородное общество сговорилось как можно дольше держать принцессу Герту в неведении о причинах смерти ее родителей. Короля по официальной версии убили двоебожники. Фернан Байи и его рыцари оказались убиты гвардией, потому что королева ошибочно приняла их за сообщников Сальтолучарда. Королева скончалась от острой сердечной недостаточности, вызванной угрызениями совести. Резаные вены на руке — печальные последствия самолечения. Кровопускание, которое врачи прописывают при многих недомоганиях, от сердечной недостаточности не помогает.

Принцесса сидела у себя и плакала. Делами государственной важности ее не утомляли. Всю рутину взял на себя Марцель Блохт.

Клуб Кредиторов Пайт-Сокхайлей, возглавляемый теперь Флораном Байи, получил все двести тысяч золотых мерков, которые Сальтолучард заплатил покойному королю за исчезнувшего Артиго. Правда, внутри клуба пропорции выплат несколько изменились, и доля самих Байи стала существенно меньше, чем планировалось. Но кого бы это волновало. Не до жиру, как говорится.

Биэль Вартенслебен поторопилась обсудить с Дипполитусами и Монтеклийе идею опекунства над принцессой объединившихся Карнавон и Эйме-Дорбо. Тем сначала предсказуемо не понравилось, но варианта лучше никто не предложил. Поэтому пока оставили так. Последнее слово все равно будет за императором.

Кроме черни, в «трехдневной войне» погибло относительно много графских наемников и им подобных паразитов, не занятых производительным трудом. Так получилось, и в основном по непрошеной инициативе снизу, что отношения наемников с нанимателями критически испортились. Объединившись, оба главных нанимателя хотели бы видеть под своей рукой более дисциплинированное войско, где младшие командиры не начинают боевых действий по собственной инициативе. Но куда девать несколько тысяч лишних людей, живущих с более-менее узаконенного насилия?

Не успел остыть труп королевы Деины, как Карнавон и Эйме-Дорбо, несмотря на то, что еще не получили никаких королевских полномочий, вызвали к Блохту городской совет в полном составе. И заявили следующие тезисы в простой устной форме, не отягощая высокие договаривающиеся стороны заключением писаных обязательств:

— Реализация указа об имущественном цензе откладывается на неопределенный срок. Формально по причине преждевременной смерти короля и королевы. Неформально потому что у нас сменились приоритеты.

— Мы более не воюем друг с другом, ваша лояльность Карнавон с некоторых пор полностью равноценна вашей лояльности Эйме-Дорбо, поэтому обижать бывших «чужих» более не доблесть, а подсудное деяние.

— Численность графских гвардий сокращается до того количества, которое необходимо для охраны графской собственности. В новые гвардии мы примем только тех, кто предъявит надлежащий минимум снаряжения, сдаст экзамен по боевой подготовке и присягнет, что в течение года обязуется не иметь иных источников дохода, кроме жалования.

— Все вооруженные люди, требующие, либо требовавшие ранее денег с горожан без юридически значимых оснований и не принятые на службу, более не находятся под нашей защитой.

— Городскому совету и всем горожанам дарована милость в течение трех дней самостоятельно распорядиться их жизнями, свободой и имуществом.

— Очаги вооруженного сопротивления, с которыми не справится городское ополчение и городская стража, будут подавлены силами новых графских гвардий, силами горской гвардии короны и силами временного имперского ополчения.

Двести тысяч голодных и злых горожан получили карт-бланш на расправу над считанными тысячами мироедов. Которые годами обижали честных тружеников. Которые буквально неделю назад демонстративно точили зубы и раскатывали губы насчет откупов и взяток. Которые вот только что устроили городу «ночь печали», не считаясь с побочным ущербом.

Далеко не все беззаконники состояли на службе у графов или ходили под графами. Некоторые даже попытались использовать это обстоятельство, чтобы «развести по понятиям». Но сама мысль о том, что эти будут судить теперь вызывала волну народной ненависти.

Сопротивление было подавлено как свинья в мешке. Главы гильдий вели в бой армии в десятки, даже сотни мастеровых и лично разбивали головы вчерашним «уважаемым людям». Базарные торговки рвали на части не успевших выбраться из притонов воришек. Трусливая городская стража, которая всегда первой пряталась при беспорядках, топила в сортирах вчерашних «авторитетов», которые еще вчера с презрением бросали монетки в награду за широко закрытые глаза.

Даже проститутки безжалостно мстили вчерашней «крыше» за бесплатные отработки. Официально проституток курировали не бандиты, а городской палач, как бы должностное лицо. Но и ему приходилось иногда прогибаться перед превосходящим противником. Армия злопамятных баб, возглавляемая палачом, в эти дни ставила рекорды по проявленной жестокости.

Графы же получили примерно по тысяче мечей относительно неплохих гвардейцев. Дисциплина и боевая подготовка выше, понтов меньше, гордости и независимости ноль. За половину копы в день вместо обычной копы.

Адемар со своим самозваным «временным имперским ополчением» держал флаг в бывшем консульстве Сальтолучарда. За три дня его вызывали всего пару раз, и оба раза при виде широкого силуэта в жестоко измятых черных доспехах во главе армии «барсуков» враги сдавались на милость победителя. Лучше сдаться графу Весмону, чем горожанам. Хоть какой-то шанс выжить.

Всех пленных «барсуки» конвоировали в импровизированную тюрьму, расположенную в бывшем консульстве, к барону Ауффарту Молнару. Все-таки, что бы ни говорил Деленгар про бесхозяйственность и порочность баронов, а уж в пределах замка-то взрослый барон способен держать железный порядок.

Ауффарт не поражал особыми управленческими талантами, но поставленные задачи исполнял более-менее приемлемо. Как сказал бы Весмон-старший, «не хуже некоторых, лучше многих».

С Сереной Карнавон Адемар в эти три дня не встречался. «Невеста» принимала годных наемников, «жених» добивал негодных. Однако на третий день Кааппе намекнула, что высшее общество ждет его реакции на «Сохранение имени».

Это вызвало у графа двойственные чувства. С одной стороны было приятно видеть, что слово Весмона обрело вес уже на королевском уровне. Об этом, безусловно, со временем станет известно и в родной тетрархии, репутация семьи укрепится. С другой — снова хлопоты, снова мутные интриги. Но делать нечего.

Адемар натянул поверх накладного брюха парадный дублет и отправился в гости.

На этот раз обошлись без даров, благоприличных бесед и другого антуража.

— Я более не нуждаюсь в вашей поддержке. И расторгаю наш договор, — надменно произнесла Карнавон.

— Вы не нуждаетесь в моей поддержке ни в прямом смысле, ни в переносном? — уточнил Адемар, — Никакая часть вашего тела не нуждается в моей поддержке?

— Даже мизинец отлично проживет. Минутку… — Серена прищурила глаз, — Вы ответили пошлой шуткой, потому что знали?

— Что вам предстоит вместо брака со мной заключить «Сохранение имени» с принцессой? Конечно, знал. Это была моя идея.

Адемар нагло соврал. Идея на самом деле принадлежала Биэль Вартенслебен, но станет ли Серена проверять? Да если и станет. Надо произвести впечатление сейчас, а потом уже неважно, шутка то была или нет.

— Только не говорите, что всерьез собирались сделать мне предложение, — сказала графиня.

Вроде бы с хорошо скрываемой грустью и толикой сожаления. А может, и нет. Адемар обычно и в двух то женских глазах не мог прочитать истину, в одном же — тем более.

— Я передумал после того, как в городе появилась незамужняя королева.

Снова соврал. И снова не проверить.

— Говорят, вы разбили ей сердце, — поджала губы Серена. Не впечатлила, это брюзгливое и брезгливое выражение лица Весмон хорошо изучил.

— Трижды, — скромно признался граф. — Когда я возглавил ваших людей, чтобы отбить атаку на дворец. Когда я утром предложил ей выходить за меня или сдаться, и когда я пришел в ее последний вечер. Она сказала, что я самый смелый рыцарь на всем Закатном Юге.

— Отчего же вы не посватались к принцессе? Я ведь знаю, что над вами есть некто, кто принимает решения, которые вы исполняете.

Кажется, она старалась уязвить его, и вряд ли ради какого-то профита. Весмон чувствовал себя водяным зверем тыдрой, по чьей шкуре выпады и сарказм графини катятся, словно капли воды, не в силах задержаться.

— Когда б вы знали, чего стоило этому «некто» убедить меня этого не делать, — он с постным видом посмотрел в потолок.

На самом деле это стоило ночи работы Корбо над трофейными документами. Корбо и так на жаловании у Адемара, так что Кааппе не потратила ни гроша, а трофейные документы сам же Адемар и сделал таковыми. Что касается моральных обязательств, то после того, что Весмон натворил здесь в интересах Фийамонов, отказ от сватовства к принцессе это сущие мелочи.

— Герцогской короны. Я кое-что знаю, — сказала Серена, — Вам предложили другую выгодную партию.

Адемар улыбнулся. Ничего она не знает, только пытается угадать.

— Предсказание? — спросил он.

— Думаете, неверное?

— Когда я говорил, что владелец ключей от вашего сердца не имеет хотя бы баронского титула, я даже не подумал, что речь идет о маге.

— Какая вам разница?

— Уступить прекрасную даму магу совсем не то же самое, что уступить ее фрельсу, ловагу или, прости Господи, горожанину.

Карнавон не возразила. Адемар, получается, проверил подозрение Биэль, про которое та, наверное, уже и не помнит, что произнесла его при нем. И выиграл. Во-первых, получил хорошее предсказание. Руфус говорил, что к предсказаниям Дамиана стоит прислушиваться. Во-вторых, Серена поняла, что граф точно не огорчен тем, что «невеста» предпочла «жениху» любовника без титула.

— Если вам будет интересно, то у предсказания есть и вторая часть, — сказала она.

— Мне будет очень интересно.

— При условии, что вас не убьет дама сердца.

— Всего-то?

— Не боитесь? Думаете, мне не за что держать на вас обиду? После того, как вы заварили всю эту кашу с консульством и дворцом?

— Что касается каши, то я же сам ее и расхлебал. А вы в результате моих действий получаете корону и мир с Эйме-Дорбо, — напомнил граф, — Перспективы у вас все равно не радужные, но корона и пусть хрупкий, но мир, оставляют несколько больше шансов выжить.

Карнавон вспыхнула так, как тогда в ответ на «так себе городишко». Но не перебила.

— Что касается пророчества, то в Империи есть хотя бы один герцог, замена которого на меня не стала бы для вас хорошей новостью? — продолжил Адемар, — Чтобы они на вас не смотрели как на грязь под ногами, вы должны иметь не просто графский титул, а графский титул, который получил, самое позднее, ваш дед.

— Умеете вы испортить настроение, — скрипнула зубами Серена.

— Я умею его и поднять, но вы объективно не заинтересованы в моих услугах по подъему настроения.

— Никто, кроме вас, не умеет делать пошлые намеки канцелярским языком, — рассмеялась графиня.

На том и расстались. Если не друзьями, то точно не врагами.

На следующий день прискакал на взмыленной лошади фельдъегерь и объявил, что послезавтра император Оттовио Первый прибывает в столицу Закатного Юга славный город Пайт-Сокхайлей.

Город взялся за генеральную уборку. Биэль Вартенслебен намекнула, что барсуки сделали свое дело и могут уходить. Чтобы к приезду императора в городе не болталось никакое импровизированное «ополчение» его имени.

Впрочем, двести с гаком «полосатиков» получали жалование не из имперской казны, а из добычи, взятой в консульстве.

Настало время завершить контракты и с рядовыми, и с бароном Молнаром, комендантом импровизированной частной тюрьмы.

— Триста мерков, — сказал Адемар, — Рад был знакомству.

— Взаимно, Ваше Сиятельство, — ответил барон с вежливым поклоном, — Приятно иметь дело с серьезными людьми. Местные мне уже намекали, что время прощаться. Мне и самому не с руки тут сидеть, но обещал держаться столько, сколько вы скажете.

— Как вы думаете, местные примут все дела и дальше справятся сами?

— Я им уже передаю дела. Пошагово. Как беспорядки закончились, приехали судьи и палачи. Каждый день короткое слушанье и приговоры. Вешает городской палач. Пороть ему некогда, нашли добровольцев среди заключенных. Мне даже по бумагам ничего передавать не надо. Нет же никаких записей, все на честном слове.

— Ну и отлично. Кстати, вам, случайно не пригодится моя армия барсуков?

— Я как раз собирался нанять армию. Но, конечно, не по вашим расценкам, — тяжело вздохнул Ауффарт.

— Зима будет холодная, — напомнил Адемар. — Я закрою им оплату по завтрашний день включительно, но работы для людей меча здесь больше нет. Далее можете пообещать по новым городским расценкам половину копы и миску каши в день. Недостатка желающих не будет. С тех пор, как Эйме-Дорбо и Карнавон объединились вокруг принцессы, им больше не нужно терпеть в городе лишних вооруженных нахлебников. Наняться к вам и уйти живыми подальше от Пайт-Сокхайлей, это хороший вариант.

— Эх, — опять вздохнул Молнар, но уже менее трагично, — Пешком до моего поля брани… За пару недель успеть можно, если пошустрее ноги переставлять. И еще на пароме через Залив. Только они плестись будут еле-еле за мои-то деньги.

— Обещайте, что платить начнете только в день прибытия на место.

— Думаете, прибегут?

— Думаю, прибегут. И очень быстро. В Пайт-Сокхайлей при жизни короля было порядка пятнадцати тысяч наемников на службе у Карнавон и Эйме-Дорбо. Сейчас всего пара тысяч останется на службе у графов, а остальным, кто еще жив, придется туго. У них нет ни постоянной работы в городе, ни запасов продовольствия. Ни даже постоянного места жительства, потому что горожане откажут в крыше над головой.

— Сразу за ворота? — усомнился Молнар, — Городу объективно нужны люди с мечами.

— Нужны, но конкретно к этим у горожан накопилось слишком много неприязни. Как только чернь и гильдейские узнали, что они больше не ходят под Карнавон или Эйме-Дорбо, горожане за три дня перебили несколько тысяч и организованных и диких бандитов.

— Сколько барсуков вы можете мне передать?

— Всех. Двести с чем-то. И еще сколько-то можете рекрутировать из числа заключенных и надзирателей.

— Разве так можно?

— У вас есть обязательства перед кем-то, кроме меня? Я разрешил, значит, можно. С кем вы воюете? Трех-пяти сотен пешцев будет достаточно?

— Более, чем. С дрянным городишком Дре-Фейхан далеко к северу отсюда.

— Город и пешее ополчение или город и пешие наемники? Для здешних лучший противник, которого они могли бы пожелать.

— Очень вам благодарен. Если будете проезжать через наши края, рад буду вас принять.

Граф и барон на прощание пожали друг другу руки.

— Господин, я правильно понимаю, что война закончилась? — спросила Тина во дворе консульства, придерживая господское стремя.

— Да. И слава Богу.

— Теперь в городе должно быть безопасно ходить одинокой девушке?

— Не уверен, что прямо во всем городе. А куда ты собралась одна?

— В Храм. Я должна поблагодарить Господа за чудо!

— О, в самом деле! Я и забыл! Не ты должна, а мы с тобой должны, — внес уточнение Адемар. — Вознести хвалу Господу и принести благодарность хилиарху Блохту, который любезно передал ему нашу просьбу.

Других дел не намечалось, поэтому, не откладывая, поехали в Храм. Хилиарх оказался совершенно свободен. По крайней мере, если он и был занят, то не с кем-то, более важным, чем граф Весмон.

— Я бы хотел заказать благодарственную молитву, — сказал Адемар, — Мы бы хотели, — он посмотрел на Тину.

Девушка низко поклонилась.

— Да уж, — ответил хилиарх, — Вы чудом пережили эти дни.

— Я знаю, что эти дни я пережил не чудом.

— Отрицаете помощь Господа?

— Помощь не отрицаю. Господь всегда помогает мне, и я Ему искренне благодарен. Но чудо, о котором я Его просил… мы с вами Его просили, предназначалось не для того, чтобы я пережил эти дни.

— Для рабы божьей Тины, — вспомнил священник.

— Вот она, живая и невредимая. А в день нашей встречи у нее на правой руке была загнившая рана от грязного клинка. Жар, лихорадка, скверный запах.

— В самом деле?

— Бесспорный факт. Спросите хотя бы вашу племянницу Шанталь. Она помогла мне отвезти Тину к врачу в своей карете. Никто из врачей не сказал, что она может выжить. Никто не дал ей ни единого шанса. Да и зачем бы я стал беспокоить Пантократора без крайней необходимости.

— Кем же вам приходится эта малолетняя дева? — строго спросил Блохт.

— В мирное время паж, в военное — арбалетчица. Вы помните, с чего я начал свою просьбу?

— Кажется, запамятовал.

— Один мой друг усомнился, что мне положено чудо. Не в том, что Господь способен творить чудеса ради верующих в него, а в том, что он сотворит чудо для графа Весмона. Это не был вопрос медицины. Это был вопрос веры. Я со всем уважением попросил, и Господь при вашем, святой отец, посредничестве, снизошел до ответа. Посему было бы правильно и справедливо заказать благодарственную молитву. Снова на десять мерков.

Тина вздрогнула. Еще десять мерков! Ужас какой! И все якобы потому, что Корбо что-то ляпнул в своей обычной иронической манере. Может быть, господин какую-то свою игру ведет с этим священником?

— Всем бы прихожанам Господь дал столько мудрости, сколько вам, — хилиарх обвел круг, — Надо полагать, он смотрит на ваши деяния на грешной земле с большим интересом. Нечасто паства заказывает благодарственные молебны. Особенно теперь, в суровые, непростые времена, когда души очерствели, покрылись коростой неверия. А кошели прохудились, отощали. Вы подаете хороший пример. Помните ту девицу, которая сражалась на Божьем Суде?

— Конечно.

— Она до сих пор не посчитала нужным даже зайти в Храм, чтобы просто молитвой и поклоном выразить свою благодарность! Я уж не говорю о пожертвованиях.

Блохт осуждающе покачал головой.

— Нехорошо, — согласился Адемар, — Я пристыжу ее, если нам еще раз доведется встретиться. И еще, вы не будете любезны пояснить мне один вопрос? Теоретический, богословский.

— С большим удовольствием.

— Пантократор ведь может наслать на Ойкумену какие-нибудь бедствия в наказание за то, что люди плохо себя ведут?

— Пантократор может все, и в том числе насылать бедствия, — нравоучительно сообщил церковник. — Но это не повод обвинять его в причастности к каждому неурожаю или эпидемии. Раньше люди по своему невежеству так и делали. Но Господь Создатель добр и воздает каждому по делам его. У него нет необходимости наносить неприцельные удары по человечеству в целом. Что касается бедствий, то не стоит считать несправедливым, что такие несовершенные создания, как люди, обитают в столь же несовершенном мире со всеми его дождями, засухами, половодьями, оползнями и лавинами.

— Согласен. А можно ли рассматривать войну и ее последствия как частный случай наказания Господнего? Я в теории, не про какую-то определенную войну. Такое может быть?

— Нет, — уверенно ответил священник, — Искра человеческой души есть величайшее творение Господне. Пантократор наделяет смертное тело той искрой и дает возможность самолично выбирать меж добром и злом. Разрушая тело, убийца лишает жертву божественного дара жизни. Словно гадкий ребенок, ломающий чужую игрушку из злобной зависти. Создатель никогда не попросит людей убивать друг друга. Убийство даже врага, даже еретика, это не богоугодное деяние, а вынужденный грех. В лучшем случае — вынужденный.

— Война это тот случай, когда выгоднее просить прощения, чем разрешения?

— Любой грех это тот случай, когда разрешения не будет. Однако на прощение всегда можно надеяться.

— Благодарю.

— Благословляю вас на мирную жизнь. Идите и не грешите.

Казалось бы, все дела закрыты. Но не все.

— Я заметил, что ты кое-чего не заметил, — сказал Ламар.

— Только не говори, что Кааппе опять на меня обиделась.

— Тогда промолчу.

— Что на этот раз?

— На этот раз она обиделась по-настоящему, потому что не говорит об этом. Ты сделал какую-то грубую ошибку. Как думаешь, какую?

Тессент хитро улыбнулся. Но Адемар нынешний был поопытнее Адемара прошлого, поэтому загадку раскрыл без промедления.

— Королева?

— Она самая. Ты оскорбил Кааппе, когда предпочел ей старушку.

— Деина не старше, чем твоя мама! — возмутился Адемар и тут же вспомнил бесчисленные истории и анекдоты про «маму лучшего друга».

— Рискнешь сказать Кааппе, что тетя Лавиния тоже сгодится тебе в любовницы?

— Боже упаси! Мне что, надо было соблазнить Кааппе, а не королеву?

— Насчет соблазнить не уверен, — продолжал улыбаться Ламар. — Но, раз уж Дениз тебя бросила, мог хотя бы для приличия поухаживать за Кааппе, а не менять прекрасные, пусть и не стопроцентные перспективы с юной девицей на ночь со старушкой.

— Дениз меня бросила? — изумился Весмон.

— Ты не заметил, что она последний раз приезжала на примерку за два дня до того, как все началось?

— Так война же была. Разве ты за эти дни виделся с Шанталь?

— Да. Когда все высшее общество собралось у Блохтов, меня тоже пропустили. Только я сразу нашел Шанталь, и мы отлично провели время, пока все ждали, что тебе ответит королева.

— Шанталь сказала тебе что-то про Дениз, но ты говоришь мне только сейчас? — не на шутку рассердился Весмон.

— Ты же не ждешь, что она придет продолжать отношения после битвы на площади.

— Почему бы и нет? — Адемар недоуменно пожал плечами. — Я как-то не подумал. Просто все со всеми мирятся. После того, как Эйме-Дорбо помирились с Карнавон, неужели кто-то будет держать зло на меня? Если она ждет, пока я сделаю первый шаг… Ты можешь как-то ей сообщить, что я хочу помириться?

— Адемар, мы только что говорили про Кааппе, — осуждающе покачал головой Тессент, — Тебе неважно, что она на тебя обиделась?

— Со стороны Кааппе очень любезно не приходить ко мне по ночам, потому что я бы хотел поддерживать с ней дружеские отношения, не переходя ни сразу к вражде, ни к короткому яркому роману, который потом превращается во взаимную ненависть.

— Тебе сложно поддерживать ни к чему не обязывающий флирт? — укорил Тессент, — Давать понять даме, что она прекрасная, и ты ей искренне заинтересован, а что вы не вместе, так это исключительно ее решение?

— Мне не сложно, но я боюсь, что она сделает шаг навстречу. Есть какая-то разумная стратегия для такой ситуации?

— Есть. Познакомь даму с другим достойным кавалером.

— Какая хорошая мысль… — пробормотал Весмон и глубоко задумался.

А ведь, пожалуй, есть на свете муж, который составил бы достойную пару желтоглазой. Более того, именно он, Адемар, некогда обещал их познакомить. Забыл. Но, кажется, пора вспоминать забытое.