На следующий день после визита Серены Карнавон к жениху, напротив дома Лекюйе остановилась скромная «разъездная» карета с гербом Чайитэ. Белошвейка сходила в дом, вышла вместе с Хель и проводила ее до кареты, а сама внутрь не полезла.

Хель ощутимо хромала, но уверенно отказалась от помощи Корбо, сама поднялась на подножку, села и вытянула ноги, явственно оберегая одну из них. Женщина чувствовала себя неловко после прошлой встречи, но Адемар вел себя, как ни в чем не бывало. В уголке так же, как в прошлый раз, сидела Тина. Арбалетчица казалась очень бледной, как восковая маска, только с мелкими бисеринками пота. Корбо остался у дверцы снаружи.

— Как она? — первым делом спросила докторша.

— Посмотри. Специально захватил с собой, вдруг спросишь.

Хель осмотрела рану, даже понюхала и критически покачала головой. Рука вся красная, вокруг раны уже черная. Докторша приложила руку ко лбу пациентки. Тина была апатична и не реагировала ни на прикосновения, ни на чужую руку перед лицом.

— Как-то еще пытаетесь лечить? — отрывисто уточнила Хель.

— Даем средство от жара, — ответил Корбо через дверное окошко, — Почти не помогает. Господин заказал молебен, может Тина еще с божьей помощью отлежится.

— Уже начали получать какую-то божью помощь? — поинтересовалась Хель довольно саркастическим тоном.

— Возможно, Господь отказал. Или просто не спешит. Тине к утру стало настолько хуже, что мы в этой карете сегодня поедем к похоронщикам, гроб померяем.

— И правильно, — с уверенной жесткостью знатока вымолвила Хель, — Она не отлежится. Жар, лихорадка. Кровь заражена. Резать поздно. Что угодно делать поздно. До завтра, может быть, доживет, до послезавтра нет. Вы зря не дали ей шанс.

— Она сама отказалась. И ты не гарантировала хороший исход, — ответил Адемар.

— Но попытаться стоило. Это все-таки Жизнь, она одна, другой не будет. Нельзя сдаваться. Неужели вы бы на ее месте отказались?

— Я бы не отказался, — уверенно ответил Адемар, — Шарлей живет без руки, и я бы смог.

— Извините, а этот Шарлей у вас единственный знакомый без руки? Или, может, есть кто-то без ноги? На Пустошах ампутацией никого не удивишь, а в большом мире? Отчего у нее такие страхи?

— Рыцарь-без-головы из сказок и, кажется, нищие у Храма в Каденате. Они каждый год новые, я их не запоминаю. Но калеки среди них встречаются.

— Какие-нибудь благородные господа? Нет?

— Мы на Восходном Севере живем мирной жизнью, — призадумался граф, — Когда бы было побольше войн, было бы и калек побольше. А, вспомнил! Я знаю рыцаря без ноги. Но он обеспеченный человек и не будет ходить на палке, торчащей из пустой штанины. У него деревянная нога, которая выглядит как настоящая в шелковых чулках и красивых полусапожках.

— А ремесленники? Простой народ? Шахтеры там, не знаю… Они ведь и в мирное время калечатся.

— Не знаю, — Адемар пожал плечами, — Это ты делаешь ампутации. Спроси у знакомых хирургов, как часто это нужно, и как много по городу бегает одноногих и одноруких.

— Мне кажется, Тина просто не видела калек, живущих нормальной жизнью, а видела, может быть, только нищих с незаживающими гнойными язвами.

Хель покосилась на больную, но Тина сидела, привалившись к дверце, с тем же отсутствующим видом.

— Кажется? Нищих-то она точно видела. Она девчонка из деревни, всю жизнь не высовывалась дальше своего городка, а затем переехала в поместье местного барона. В прошлом году первый раз выбралась в большой мир, и уже со мной попутешествовала. Наверняка, я уверен, встречала не одного и не двух нормальных людей, которые живут без руки или без ноги. Просто не выставляют напоказ, как мерзкие нищие. А она далеко не такая внимательная как Корбо. Смотрит на все новое вокруг, открыв рот и хлопая глазами.

— Понятно. Я работала лекарем в одном жутковатом месте. Только успевай резать. К калекам все привыкли, и я тоже.

— Значит, у тебя хороший опыт ампутаций, — утвердительно произнес Адемар, как будто записывая полезное знание глубоко в мозгу,

— Укороченная задача, — с видимым отвращением скривилась женщина.

— Этот навык пригодится.

— Кому? Когда? — удивилась Хель.

— Может и никому.

Рыжеволосая посмотрела еще раз на дремлющую Тину и негромко сказала, уместив сложную гамму чувств в одно лишь слово:

— Жаль.

Весмон ограничился кивком.

— Ты готова посмотреть на примерку? — сменил тему Адемар.

— Да, вполне. Как там у портных?

— Завтра получим костяные пряжки, — доложил Корбо, — Два открытых платья должны быть готовы к финальной примерке, третье сметано на живую нитку и ждет госпожу Беату. Завтра после обеда будем иметь честь принять заказчиц.

— Хорошо. Вот финал «Лабиринта», — девушка передала пачку листов.

Адемар углубился в чтение. Предшествующие листы он сел читать, когда убедился, что продолжение последует, и за несколько дней уже все осилил.

— Прекрасно, — сказал он, когда дочитал, — Но все-таки удивительно, что главная героиня — дама. Не знаю, как примет широкая публика.

— У вас разве дама не может быть героиней?

Опять это странное «у вас». Как будто Восходный Север это какая-то глушь со своими правилами!

— Может. Но дама — победительница чудовищ, если я правильно понимаю…

— Неужели публика не поймет? — с нескрываемой иронией осведомилась Хель.

— По традиции в истории про победителей чудовищ должен быть рыцарь. Чудовища, если они действительно страшные и опасные, требуют приложения мужской силы и оружия.

— Или ума.

— Или ума… — Адемар задумался, вспоминая, — Да, и такие легенды есть. Про то, как ловкий простолюдин перехитрил чудовище. В принципе, на месте персонажа, который блистает умом, а не клинком, может быть и дама без ущерба для сюжета.

— Вы же хотели новую волну. Вот, пожалуйста. Тем более, что пьеса пойдет в подарок даме.

— Публике все-таки должно понравиться, — решил Адемар, — Если мы возьмем актрису покрупнее, наденем на нее этот ваш «лиф» и открытое платье…

— И голых баб на подтанцовку… — саркастически добавила Хель.

— Не вижу в пьесе никаких танцев, — серьезно ответил Адемар, — Нет, вижу, там же в финале бал.

— И песен не видите.

— Какие песни в театре?

— Возьмите на главную роль певицу. Такую, чтобы ее было слышно далеко на открытом месте. У нее как раз будет, что показать в декольте. В конце каждого акта она должна петь.

— Что петь?

— Что-нибудь. Где-то подойдет классика, а в финале должна быть новая песня. Могу попросить Гаваля, но потребуется время.

— Интересная идея.

— Когда певица будет петь, на сцену можно вывести танцовщиц.

— По сюжету нет никаких танцовщиц.

— Просто для красоты.

— Но так никто не делает.

— Всегда кто-то должен быть первым. Поверьте в волшебную силу искусства, — почти весело порекомендовала писательница.

— Я постараюсь, — честно пообещал граф. — И передам идею. Однако не гарантирую, что ее примут.

— Главное, чтобы приняли пьесу. Она достаточно хороша и без песен с танцами после каждого акта, однако в сцене с балом у короля чудовищ должны быть песня, музыка и танцы. Иначе нужного эффекта не будет.

— Думаю, примут. Куда мне потом слать золото?

— Я сама за ним приду. Мало ли вдруг вы решите мне добавить за полевые кухни, за вагенбурги, за ори… складывание бумаги и за лифы.

Граф с подозрением уставился на собеседницу, гадая, с чего это рыжая так резко и нагло упрекает бонома в скупости, недоплате… или у нее, в самом деле, что на уме, то на языке и здесь нет подтекста? Кажется, второе более верно.

Юный Готдуа, кто же нашел и выучил для тебя такую странную спутницу?..

— Да, вот еще, — вспомнил Адемар то, о чем он давно хотел спросить, — Шершни, слизни. Шестиножки. Рак-богомол. Серая Тень. Нетопырь, тыдра, выползень. Ты читала «Книгу Пустошей» Тессентов?

— Нет, — удивленно ответила Хель, — Что это за книга?

— Семья Тессент ведет записи о географии, флоре и фауне Пустошей.

— Не читала.

— Точно? А шарповники у тебя откуда? Ты знаешь и про шарповников?

— Так получилось, — пожала плечами Хель.

— И гипнотик. До чего редкая тварь, их уже лет сто никто не видел.

— Никто живой не видел, — уточнила Хель с явным намеком, что кто видел гипнотика, те вряд ли выживут, чтобы поделиться впечатлениями.

— Зато кровопийцев нет в пьесе, — с некоторым удивлением отметил Адемар.

— Каких кровопийцев? — удивилась в ответ Хель.

— Ага. Попалась. Кровопийцы это как раз мильвесские… легенды, а не пустошные. Ты не поселила их в подземелья Мильвесса, но поселила там полный список чудовищ из Пустошей.

— Когда бы вы знали, кого можно встретить в подземельях Мильвесса… — в шутку сказала Хель.

— Вы с Артиго были в подземелье в ночь переворота, — уверенно предположил Адемар.

— Были, — против ожиданий Адемара женщина отнекиваться не стала.

— И видели Серую Тень.

— Видели, — машинально отозвалась Хель и лишь потом, кажется, удивилась. — Вы знаете про Серую Тень под Мильвессом?

— Под Мильвессом нет никакой Серой Тени, — очень строго и внушительно сообщил Весмон. — Это не предмет для обсуждений.

— И не было? — Хель все поняла верно.

— Больше нет, и нет оснований считать, что была.

— Вы убили ее?

— Да.

— Чего вам это стоило?

— Вмятины на кирасе. Тупая тварь не различает броню.

— На паука, друзья, я выйду без испуга. Если с другом буду я, а паук без друга! — продекламировала девушка.

Адемар рассмеялся.

— Смеетесь? Сколько человек из бригады вы потеряли?

— Нисколько, — про раненых Адемар умолчал.

— Серьезно⁈ Считая простолюдинов?

Весмон привык, что собеседница редко чему-то удивляется по-настоящему. В основном женщина демонстрировала вежливое любопытство или деловитый интерес. Но сейчас она казалась искреннее пораженной — как человек, очень хорошо и предметно знающий, на что способно легендарное страшилище бесплодных земель.

— Он боится огня. У него нет брони. Его шкура не защищает ни от двуручного меча, ни от тяжелого молота. Стрелы из лука пробивают ему шкуру, арбалет госпожи стрел высаживает глаза. Мы предлагали ему сдаться на очень выгодных условиях, но он тупая тварь и отказался.

— Вы смелый человек, и у вас надежные друзья, — задумчиво сказала Хель, не скрывая уважения, — Это существо наводит страх одним своим видом. Хотите, уберу его из пьесы?

— Нет, пусть остается. Кааппе понравится. А ты знаешь, как убивать нетопыря?

— Топором по хребту, — сразу ответила девушка, — Нужен ловкий парень и двое-трое смелых, кто не даст твари возможности обернуться.

— Еще?

— Если перерезать горло, он сдохнет, но для этого надо быть мастером меча… нет, подобраться к нему спереди на длину клинка нереально. У него крылья длиннее. Или можно поразить сердце, но у каждой особи сердце смещено в разные стороны.

— Ты была в Пустошах, — Адемар не спросил, а констатировал очевидное, — Лекарем в одном жутковатом месте.

— Ну, была, и что? Нельзя?

Хель сразу перешла в агрессивное нападение, что также было ей несвойственно. Кажется, тема присутствия в гиблых землях была очень болезненной.

— Да можно. Могла бы сразу сказать, мы тогда почти земляки, — пожал плечами Адемар, — Кого там знаешь?

— Вы были во Вратах?

Весмон хотел строго указать, что вопросом на вопрос отвечать само по себе довольно-таки невежливо, а при неравенстве собеседников — особенно. Но передумал сразу по нескольким причинам.

— Столица Пустошей? Увы, пока не добрался, — сдержанно сказал он.

— Сантели знаете?

Кажется, лишь теперь Хель поняла, что перегибает, поэтому осеклась и перефразировала:

— Один из моих… друзей звал себя Сантели. У него не хватает части уха.

— Знаю. Передать привет при случае? — спросил Адемар.

— Нет.

Снова чуть резче нужного. Не просто «друг» и не просто так эта женщина была в Пустошах. Здесь какая-то история… И неприятная для рыжей, очень даже неприятная. Надо бы поспрашивать про нее у тамошних. Пустоши кажутся огромными, но заселены очень слабо — пока. Так что все, так или иначе, про всех знают или хотя бы слышали. А столь колоритная особа не могла не оставить за собой тропу из слухов и обмолвок. Высокая, рыжая, умеет лечить и ампутировать — вряд ли там найдется хотя бы еще одна такая же персона.

— Поссорились? — спросил Адемар.

— Я была там инкогнито под другим именем. Не надо про меня никому напоминать. Хотелось бы сделать это в удачный момент и… на своих условиях.

— Тогда не буду.

Миссия в Пустошах? На кого она работает? Спросить? Не скажет. Но она точно не враг. В прошлый раз предлагал ей приехать в Пустоши, не скривилась. «Сердитых земель» она не боится.

Тина окончательно заснула, сжавшись в несчастный больной клубочек, тихо сопя и время от времени постанывая в болезненной дреме. Глядя на нее, Адемар ощутил несвойственный приступ жалости пополам с искренней грустью. Девчонка была мелкая и смешная, но умелая, исполнительная, проявляла храбрость в нужный момент. Потерять ее было бы печально… нет, к сожалению уже не «было бы», а будет. Если Пантократор все же не явит чудо.

— Вы знаете о новом эдикте? — спросила Хель, нарушив думы о праведном.

— Да, — ответил Адемар, — Вот только вчера обсуждали.

— И вы согласны? Думаете, это справедливо?

— Я так понимаю, что баронесса Лекюейе вот-вот родит, и ты останешься без работы?

— Не останусь. Малыши очень уязвимы, а женщине тяжело восстанавливаться после родов. Я намерена…

Она запнулась, умолкла.

— Да?.. — поощрил Адемар.

— Я хотела бы побороться с некоторыми… глупыми предрассудками.

— Какими?

— Об этом преждевременно пока говорить, — задумчиво протянула Хель. — Но… скажем, у ва… повсеместно принято сильно встряхивать плачущих младенцев. Пеленать их настолько туго, что несчастное дитя даже вздохнуть толком не может. Кутать до упора в натопленной комнате, где и взрослому то дышать нечем. И… много чего еще.

— Да? — удивился граф. — Возможно. Никогда об этом не задумывался. И что с того? Что годилось для многих поколений матерей и детей, то хорошо.

— Детская и материнская смертность ужасны и неоправданы, — решительно сказала Хель. — Их можно уменьшить, притом значительно. Мыть руки, перед тем как брать дитя. Кормить подросших малышей вареными овощами, протерев их через сито.

— Предоставлю матерям решать, что лучше для младенцев, — Адемар скептически покачал головой и вернулся к прежней теме.

— Ты начала про город. Что тебя беспокоит? Хочешь попросить за кого-то из друзей?

— Я интересуюсь не ради выгоды, а чтобы посоветоваться с умным человеком.

— Что ждет город после этого эдикта? — уточнил граф.

— Да.

— А сама как думаешь?

— Станет хуже. Витора, моя служанка, сегодня ходила слушать глашатаев. Говорит, что видела немало бандитов. Они нисколько не удивлены новостями и выглядят очень довольными, смотрят на горожан свысока и улыбаются. На рынке с утра говорят, что Эйме-Дорбо и Карнавон заключили как бы перемирие на время зачистки города и приказали своим людям не задирать друг друга.

— Корбо?

— Все гнусные хари при оружии ходят довольные с таким видом, будто им заплатят, — ответил Корбо, — На самом деле платить свыше оговоренного никто не будет, однако на откупах они сколько-то наживутся. Гнусные хари без оружия должны бы уже бежать из города со всех ног подобру-поздорову, но на что-то надеются. Может быть, даже вооружаются. Из нищих и поденщиков в Пайте можно составить армию как бы не больше, чем из наемников. Если они объединятся, то смогут изрядно пограбить. В целом, всем в городе весело, как будто на деревенской свадьбе гудошники играют «на драку», и подвыпившие мужики засучивают рукава.

— Подумать только, полный город гнусных харь, — скептически сказала Хель, — Как же честные горожане?

— Честные горожане довольны, что указ вышел именно этот, про зачистку, — умный Корбо сделал вид, что не заметил насмешку, — А не тот, которого ожидали и боялись, про обязательную службу и откуп от нее. Говорят, король струсил, потому что не наказал убийц Ульпиана, но их в его присутствии покарал совершенно посторонний для города человек, связанный с семьей императора, — ответил Корбо.

— Думаете, станет лучше или хуже? — Хель посмотрела сначала на Корбо, потом на Адемара.

Забавно… и странно. Обычный человек, тем более женщина, гордилась бы победой в Испытании поединком, и обязательно как-нибудь это продемонстрировала, напомнила собеседникам. Хотя бы потому, что всегда полезно и перспективно выказать себя умелым, сильным перед человеком чести. Главное — понравиться тому, кто выше тебя, рассчитывая на милость и поручения. Но спутницу Артиго значимое свершение как будто тяготит. Женщина, похоже, искренне считает вопрос тяжелой жизни черни более интересным и важным, по крайней мере, сейчас.

— Сначала станет хуже. Потом лучше, — с уверенностью ответил Адемар.

— Но те, кого выгонят, могут умереть от голода.

— Должно ли это волновать тех, кто останется?

— То есть, вы считаете, что справедливо к зиме выгонять людей на мороз?

Какая-то болезненная, неправильная у нее сосредоточенность на «справедливости»…

— Когда человек приходит в город, он приходит как бы в гости к тем, кто там уже живет. Он не получает никаких равных прав горожанина от того, что он пришел, и его сразу не выгнали.

Адемар сделал паузу и посмотрел на собеседницу.

— Согласна, — ответила Хель.

— Так вот, принимать гостей, это право хозяина, а не обязанность. Обязанность гостя — не только вести себя прилично, но и вовремя уйти. Крайний срок уйти в рамках приличия — когда об этом вежливо намекнут. Когда прямо попросят, это уже поздновато, но для тупых и пьяных простительно. Когда гость не желает уйти по-хорошему, и его приходится выгонять силой, он больше не гость. Он хам, агрессор и захватчик. Вся ответственность за потери с обеих сторон конфликта лежит на нем.

— Но бедняков изгоняют не горожане.

— Потому что на уровне городского совета решить вопрос зачистки города невозможно. В первую очередь, потому что все нелегальные жители одновременно кому-то нужны и кому-то не нужны.

— То есть, они все-таки нужны?

— Были нужны. В сытое время можно потерпеть, что в город понаехало много лишних людей, которые отбирают работу у местных.

— Они прямо отбирают работу?

— Да. Приходят голые и босые и готовы сделать за миску похлебки ту работу, за которую до сих пор принято было платить деньгами.

— Предыдущему поколению пришедших голыми и босыми.

— Верно. Потом приходят следующие и берутся сделать ту же работу за половину миски. Но расценки падают для всех. Никто не готов платить чернорабочему больше только за то, что он дольше живет в городе.

— Везде так, — вздохнула Хель.

— Везде, — согласился Адемар, — И в более благополучных местах тоже. Пока еды хватает на всех, это можно терпеть. Мастеровые и купцы наймут хоть наивреднейшую тварь из Пустошей, если она возьмет за работу меньше. Ведь от чернорабочих не зависит качество изделий в той части, в какой оно регламентируется гильдиями

— Качество то же, цена те же, издержки меньше. Покупателей это устраивает, лишь бы цены не росли.

— Ты читала Клекена? — осведомился граф.

Троекнижие Клекена Ровийского считалось новейшим (опубликовано при жизни автора, который умер лет двадцать назад), но уже основополагающим трудом по экономической теории. Настолько основополагающим, что считалось крайне неприличным не узнавать цитаты из него. Ходили слухи, что Клекен успел написать четвертый том, но молва часто приписывала популярным авторам на одну книгу больше, чем известно. То сын дописал после смерти отца, то из черновиков собрали, то автору не понравилось, и он готовую книгу в печку бросил, а неизвестный доброжелатель спас и дописал недогоревшее. За по-настоящему популярными авторами дописывали всякие графоманы и аферисты. Адемар слышал про, по меньшей мере, двух лже-Клекенов, одного из которых уже повесили, а второго пока не нашли.

— Н-нет, — ответила женщина после короткого раздумья. — Увы, не слышала о таком.

Адемар сделал вид, что поверил в самозародившееся у собеседницы понимание сложнейшей концепции «паутины», где стоит потянуть за одну нить, и прочие сразу же отзываются тонкими колебаниями. На этом примере Ровийский показывал суть «ойкономики», сиречь всего запутанного многообразия хозяйственной жизни мира.

Вслух же граф сказал:

— Если только у покупателя не упадут доходы от того, что благодаря приезжим снизились расценки и на его работу. Вот тогда каждый горожанин предложит выкинуть из города тех понаехавших, которые снижают расценки лично ему, а остальных оставить, чтобы цены не росли. Городской совет полностью состоит из купцов и глав гильдий. Каждый член совета извлекает какую-то выгоду из нелегалов. Но даже если совет и договорится ущемить всех поровну, чтобы никому не было обидно, то не сможет выполнить решение.

— Почему?

Клекена она все же читала, решил Адемар. Но видимо в каком-то кратком пересказе и не поняла все написанное отошедшим в мир иной мудрецом.

— Потому что у городского совета нет собственной вооруженной силы, на которую совет мог бы опереться при проведении непопулярных решений. Гильдии объединятся против внешнего врага, но при его отсутствии они будет грызться друг с другом. Сила есть у Карнавон и Эйме-Дорбо. Как ни странно, в вооруженных конфликтах графы могут опираться на союзные гильдии более уверенно, чем городской совет. Город не может обратиться одновременно и к тем, и к другим графам. А выбрать одну сторону означает войну с другой.

Хель поморщилась и вымолвила с ноткой вопроса:

— Зато когда решение о зачистке принимает король, он полностью снимает ответственность с городского совета и может запрячь в одну упряжку недружных графов.

— Правильно. Теперь понятно?

— Понятно. Но те, кого изгонят из города, они ведь тоже люди. Зимой без работы и без крыши над головой они умрут.

И все же она вернулась к исходному тезису, вцепившись в абстрактное милосердие, как клещ в свинячий хвост. Корбо за окошком двери закатил глаза, изобразил скорбь на лице, но сделал это незаметно и с достоинством верного слуги.

— В городе лишней еды нет и не будет, — Адемару стало интересно, в чем корень этой упорной сосредоточенности, граф решил продолжить, не высказывая раздражения наивностью женщины. — Лучше, чтобы человек умер сам, чем чтобы он убил другого человека, чтобы выжить.

— Так они и за городом могут кого-то убить.

— Это уже не в юрисдикции Пайт-Сокхайлей.

— Но в юрисдикции короля, тем более, в юрисдикции императора. Нелегалы, которых выгонят, ведь тоже подданные?

— Надо полагать, молодой Артиго Готдуа умен не по годам, и ты была ему хорошей собеседницей, — с некоторым удивлением заявил Адемар.

— Почему? — удивилась Хель с таким видом, будто он не угадал.

— Потому что ты стала смотреть на черный люд не со своего места, а с высоты императорского трона. Как советник, который несет ответственность за свои советы.

Хель не поняла этот полет мысли и не прокомментировала.

— Мужики кажутся тебе одинаковыми, равноценными и взаимозаменяемыми. В масштабах империи при решении общегосударственных задач можно предположить, что это так, — пояснил Адемар.

— Ну… да, — Хель вымолвила это с таким видом, будто искренне удивилась тому, что кто-то может придерживаться иной точки зрения.

— Но чем ближе мы к ним подходим, тем менее однородную массу видим перед собой. Обязательства имеют двустороннюю природу, даже при очевидном неравенстве сторон. Одна из ипостасей императора — хлебодар. Надевая корону, он обязуется спасать подданных не только друг от друга, но и от бедствий, посланных слепой стихей. В том числе, от неурожаев. По всей Ойкумене на случай голода стоят имперские элеваторы, в которых каждый год проводится ротация зерна. Если бы не эти запасы, то последние года три поочередно бы вымирали от голода деревни и города в разных концах империи.

— Я слышала об этом, — сдержанно отозвалась Хель. Судя по тону, слышала она в основном о расхищении хлебных запасов, но Весмон решил не тратить время на дополнительную лекцию о воровстве, как неотъемлемой части распределения ценного ресурса.

— То есть, император повелевает всеми и берет на себя обязательство спасать всех, — продолжил Адемар. — Но уже герцог или граф может пожертвовать жизнями людей, перед которыми у него нет обязательств, ради жизней людей, перед которыми у него обязательства есть. Корбо рассказал тебе предысторию, как Тина получила рану?

— Да.

— За одну царапину на троих моих верных людей здешние беззаконники расплатились по нашим подсчетам дюжиной жизней, а по слухам и вовсе полусотней.

— Наслышана.

— Так вот, каждое сообщество горожан, включая гильдии, кварталы, землячества, банды точно так же готово убивать чужих, чтобы выжили свои. Император же обязывается спасать от беды население в целом, но не каждого отдельно взятого человека, который своим поведением стал представлять опасность для других его подданных.

— То есть, все подданные равны, но некоторые равнее других?

— Хорошо сказано. Как цитата из умной книги. От рождения люди равны, но Господь наделил людей свободой воли. Которую большинство использует на пользу себе и окружающим. Но некоторые во вред.

— Что значит, от рождения люди равны? — удивилась Хель, кажется, опять искренне, — Вы же граф!

— Мы все приходим в этот мир на равных, — сказал Адемар.

Он испытывал сильное искушение вывести разговор на церковную догматику и выяснить, что рыжеволосая знает о Каноне. Учитывая, что Хель ни разу на памяти графа не молилась, не обращалась за помощью к Пантократору, и не верила в чудеса… должно было получиться интересно и познавательно. Нет — в другой раз. Успеется.

— Как это? — удивилась Хель, — Крестьянин и герцог?

— Голыми и глупыми. Только с тем, что дали нам наши предки.

— Очевидное неравенство.

— Если смотреть в пределах одного поколения, — Адемар поучающим жестом поднял указательный палец, — Но это необъективно. Молодой дуб сделан из того же материала, что старый. Сколько дано прожить дереву, ведает только Господь. Но пройдут годы, и молодой дубок превратится в огромное дерево, а дуб, который на двести лет старше, до этого времени может и не дожить.

— Что с того, что мужик может пережить герцога? Он ведь всю жизнь так и проживет мужиком.

— За одно поколение мужицкий род не догонит герцогский. И за десять не догонит. Дубы это как бы семейные древа, — ответил Адемар.

— Вы имеете в виду, что люди не равны сегодня, но в перспективе за много сотен лет мужицкий род может стать герцогским? — удивилась Хель, — И это для вас означает равенство?

— За одно поколение крайне редко род поднимается сразу на несколько ступеней. Но в перспективе это возможно. Например, моя прабабушка, жена прадеда, происходила из баронского рода. Ее сын стал графом. Если бы я женился на Клавель Вартенслебен, наследнице Малэрсида, то мой сын стал бы герцогом. Моя дочь смогла бы выйти за короля или за императора, и мой внук бы носил корону. У тех, кто сейчас барон, все это впереди. К тебе, кстати, тоже относится.

— Вы так говорите, будто первая цель жизни каждого человека это удачный брак с вышестоящим.

— Я упрощаю. Но не сильно. Во-первых, удачный брак требует существенно больше добродетелей, чем отражаются в зеркале. Во-вторых, подняться из фрельсов в бароны можно не только через брак, но верной службой, умом и ратной доблестью. Из баронов в графы сложнее, но тоже можно.

— Но между простолюдинами и дворянами возвышается непреодолимый барьер.

— Да ладно! Ты разве не знаешь примеров, когда толковый купец женится на дочке бедного, но дворянина? Хоть даже и барона?

— Знаю, — Хель как будто вспомнила определенного человека, — Но такого барона будут попрекать происхождением даже его вассалы, нищие фрельсы-однодворцы.

— Два-три поколения, — уверенно отмел возражение Адемар, — Бароны в третьем поколении уже сами бодренько клюют вчерашних мужиков. Путь к величию рода занимает поколения. Кто-то пройдет быстро каждую ступень, кому-то придется сто лет укрепляться на достигнутом. Кто-то скатится вниз, но пока род не угас, и у него есть шансы. Подниматься во второй раз легче, чем в первый.

— Вы так легко об этом говорите, будто у вас были предки-простолюдины и вы ими гордитесь.

Сказав это, Хель подумала, что она ляпнула что-то обидное и даже прикрыла рот рукой.

— Когда предки Фийамонов и Гландивуа ели на золоте, мои предки были никем. Мне не дадут об этом забыть. Но Весмоны уже графы и это еще не конец истории, — спокойно ответил Адемар.

— Наверху нет места для всех желающих. Никто не уступит по доброй воле.

Весмон снисходительно улыбнулся, подумав: умная, однако ей учиться еще и учиться. Так всегда бывает, когда некто берется судить о вещах, для которых не хватает его кругозора и опыта. Хель видит фасад жизни бономов, однако не понимает, что скрыто за ним. И предсказуемо садится в лужу.

— Хайберт Несчастливый явно не собирался никому уступать. И Регенты. Даже на самом верху, когда выше тебя только Пантократор, можно наделать ошибок и угробить все, что достигнуто поколениями славных предков. Многие знатные фамилии бывали на грани вырождения и даже за гранью, когда в семью вводили не самых ближних родственников, лишь бы передать титул.

— Чем выше титул и толще кошелек, тем легче оставить и сохранить потомство.

— Ничего подобного! Титул и золото решают далеко не все. В целом, дворянство как сословие прирастает с каждым поколением. Но бывает такое, что могущественная семья разгневала Господа какими-то, возможно, и непубличными поступками, и вымерла полностью за пару поколений. Ты наверняка встречала счастливые крестьянские семьи, где десяток крепких детишек. Сравни с высшей аристократией. Артиго Готдуа-Пиэвиелльэ — последний в роду по обеим линиям. Оттовио Готдуа-Алеинсэ — последний из восьми детей и сирота. Принцесса Сибуайенн — последняя в роду своего отца. Королева Деина родила не меньше шести детей, а сколько еще было потомков по линии брата короля. Серена Карнавон — последняя в роду, а ее муж погиб, не успев даже зачать наследника. У Монтеклийе не меньше пяти потомков моего поколения и старше, но всего двое младше меня, и скорее всего, на них этот знатнейший род закончится. А Вартенслебены? У старика ни сестер, ни братьев. Четверо детей, ни одного внука.

— Допустим. Но выжить-то дворянину точно легче, чем мужику.

— Правда? — Адемар рассмеялся, — Ты знаешь, что сыновья баронов сватаются к дочерям графов, потому что сыновья графов сватаются к дочерям герцогов? Думаешь, лишних женихов пожрали хомяки и долгоносики? Присмотрись, большинство из них погибли достойной рыцарской смертью, не дожив даже до свадьбы.

Хель собралась что-то сказать, но Весмон ее перебил.

— Ты сейчас скажешь, что на Восходном Севере женихов не в пример больше, потому что у нас мир, — предположил он, — Знаешь, сколько раз я в свои годы чуть не умер? Я проходил Пятерной Балансир в Ломаных Горах. Я прыгал в нору к двум тыдрам и взял их живыми. Я дрался один с четырьмя разбойниками. При штурме Дубравки два болта разбились об мою кирасу, один из них на ладонь от шеи. Я падал с лошадью под лед с подпиленного моста. Я унес ноги от поддубного выползня. Я охотился на Серую Тень. В Мильвессе в ночь смерти Хайберта Несчастливого я рубился в конном бою. Я сражался пешим в Долине Цветов. На моей шкуре шрамы от поединков, один из них оставил Шотан Безземельный. В конце концов, я прорубил себе путь в берлогу Серены Карнавон и вышел оттуда, ни потеряв ни крови, ни золота. Может еще что забыл.

— Весело живут в меру упитанные мужчины в самом расцвете сил, — задумчиво протянула Хель, — Весело и нескучно… То есть, вы считаете, что нигде на пути от черного люда до высшей аристократии нет непреодолимого барьера?

Девушка настолько удивилась, что настояла на уточнении исходного тезиса о равенстве.

— Каждая ступень к величию семьи настолько сложна для прохождения, что шагнуть через ступень это непреодолимый барьер и задача, возможно, на поколения. Но подняться на одну ступень может любой из нас. Разве я это не доказал на примерах? — ответил граф.

— Вы доказали. Но вы не опровергли утверждение, что люди, стоящие на более высоких ступенях, вовсе не хотят, чтобы кто-то к ним поднимался.

— Я и не собирался опровергать. Они явно и недвусмысленно не хотят. Это верно на любом отрезке пути наверх, хоть для бригадиров мусорщиков, хоть для герцогов. Господь не дает нам гарантии. Он посылает возможности. То, что вышестоящие не освобождают нам дорогу, это их проблемы, а не наши. Подвинутся.

— Молодые и сильные выживут?

— Умные. Мои дети станут герцогами, а ты получишь родовое имя и поместье. Кто знает, может, выйдет так, что Артиго Готдуа унаследует трон, и твой сын — оруженосец императора будет просить руки моей дочери — фрейлины императрицы. Все в наших руках.