Адемар здраво рассудил, что если он прикажет добивать всех побежденных и пленных не брать, то после первой-второй стычки вся эта озверевшая сволочь и сдаваться перестанет. Если же сдавшихся пороть и отпускать, то на следующий день они вынырнут в другой части города, только на следующий раз будут осторожнее. На разбойнике все зарастает как на недавно упомянутой тыдре, шкура в клочьях ему не страшна. За этим графу и понадобилась тюрьма. Мол, сдавайтесь и гарантирую жизнь. Хотя и не свободу.

Однако городские тюрьмы для столь ответственного дела не годятся. Они или будут переполнены, или из них самые опасные крысы, притворившиеся мышатами, сбегут сразу по прибытии. Или ленивые стражники будут по полдня нехотя принимать «улов» и распихивать его по камерам, чтобы тут же за взятки или по дружбе выпустить половину через другую дверь.

Нет уж. Если получится устроить собственную тюрьму на основе по сути охраняемого замка, с охраной не из местных, которая не подчиняется больше никому, то эту возможность глупо упускать.

Весь первый день Адемар во главе стаи барсуков метался по городу в пределах старой стены. За проводника при нем был писарь из службы комита. Толковый парень, который умел разговаривать вежливо, быстро и понятно, отлично знал город и при необходимости сам мог взяться за меч.

Как и следовало ожидать, законопослушность населения большого города — величина переменная. Закон и порядок для черни это иллюзия, веру в которую необходимо поддерживать. Потенциальных нарушителей слишком уж много, на порядки больше, чем блюстителей порядка. В мирное время даже бедные и нищие все-таки заняты какой-то общественно-полезной деятельностью ради хлеба насущного и не безобразничают сверх меры. Им просто не до того. Но если вдруг они все сговорятся побеззаконить одновременно, то случится беда. В городе не может быть столько стражи, чтобы погасить бунт после того, как он уже начался, но до того как людей охватит безумие. Даже при такой пропорции «стража/население», как в тюрьме, условное «население» имеет неплохие шансы на успешный бунт.

Пайт-Сокхайлей впал в буйную панику, как будто атакованный внешним врагом. Император убит, король убит, графские дружины режут друг друга. «Завтра» исчезло, его больше нет, значение теперь имеет лишь то, что происходит здесь и сейчас. Те из слабых мира сего, кто стоял на грани и удерживался от соблазна убивать и грабить только угрозой строгого и неотвратимого наказания, шагнули за грань. В компанию к злодеям, которые и раньше жили, убивая-грабя, невзирая на риск наказания, но без особого энтузиазма, как выполняя нелюбимую монотонную работу. В эти же дни, когда вторые почувствовали, что «началось», то замахнулись на существенно большую добычу, чем обычно.

Было бы хорошо, коль беззакония творились бы руками «кадровых беззаконников». Но иллюзия безнаказанности захватила и честных тружеников. Никто не забывает обид. Можно ли не воспользоваться шансом безнаказанно отомстить, который бывает раз во много лет? Униженные и оскорблённые использовали открывшиеся возможности на всю катушку. Били конкурентов. Били соседей. Били начальников и бывших начальников. Били изменщиц и соблазнителей. Зачастую просто незнакомых людей, на которых можно было отыграться за годы унижений — раньше измывались над тобой, а теперь ты в свое праве, праве сильного и безнаказанного. Не ради выгоды. Просто потому что «сегодня можно».

Первый день не стал для барсуков тяжелым испытанием. Полсотни алебардистов без труда разгоняли любую массовую драку. Даже суровый замес на двести рыл между крепкими гильдейскими мужиками с дубинками и ножами.

— Всем сесть на землю, поднять руки! — орал Адемар с высоты боевого коня.

Как корабль раздвигает волны, так Пряник проламывался через толпу, а за ним шли, подняв оружие, алебардисты. Если поверх голов видны алебарды, то лучше сесть. Мало ли там рыцарская гвардия, или и вовсе горцы Его Высочества.

Три раза наглые простолюдины пытались оказать сопротивление. Бронированный конь ломал любой строй поперек и вдоль, алебарды безжалостно добивали упавших, бой превращался в преследование, а городской ландшафт близко не предназначен для скоростного бега.

На второй день дошла очередь до пригородов и предместий. Все то же самое, только туда-сюда ходить дольше. И добавилась проблема неубранных трупов. Божедомы старались без нужды на улицы не соваться, похоронное дело приостановилось, как вся остальная городская жизнь, обобранные догола мертвецы начали тихонько разлагаться.

Вечером второго дня барсуки вернулись на базу к Молнару, Адемар же с Корбо и Тиной свернул в контору комита, чтобы отчитаться о результатах и составить план на завтра.

Под стеной лежали с десяток свежих покойников. Внутри еще двое. Уборщицы с тряпками оттирали пол от крови. Крепко пахло уксусом.

— Сегодня на нас напали дикие беззаконники, — сказала Биэль Вартенслебен, — Не наемники графов.

— Зачем? — удивился Адемар, — Разве комит как-то наступает на хвосты разной мелочи? Или кто-то подумал, что здесь хранятся большие деньги?

— Самое ценное, что здесь хранится, это я. И у меня нет надлежащей охраны, положенной по моему положению. На счастье господин Гигехайм как раз в это время заглянул сюда точно так же, как вы. Вы же отослали отряд конвоировать пленных в тюрьму?

— Ага.

— Вот и он так сделал, отправил солдат, а сюда приехал с оруженосцем. Должна сказать, что сотрудники службы комита тоже хороши. Вместе с Гигехаймом пять человек отбивали штурм, который велся с разных сторон силами нескольких десятков разбойников.

— И потеряли двоих. Гигехайм жив?

— Милостью Пантократора да. Я отправила его к Дамиану.

— К кому?

— К моему магу. То есть, — Биэль вздохнула, — К магу, вместе с которым мы прибыли из Мильвесса. Дамиан еще ночью ушел к Серене Карнавон лечить ее разбойников.

— А гостеприимный хозяин как себя чувствует? — поинтересовался Адемар.

— Идемте, посмотрим.

Слуга провел всех в спальню. Дан-Шин в ночной рубашке лежал на спине, его глаза были почти закрыты. Видно, что человеку плохо, и он не может ни пошевелиться, ни потерять сознание.

— Я дал господину все лекарства, но ему не становится лучше, — потерянно сказал слуга.

— У меня нет врача, — отрезала Биэль.

— У нас есть, — ответил Адемар, — Что с ним?

Слуга кратко описал медицинскую предысторию. Если верить сбивчивой повести, Хель выскоблила бедренную кость Дан-Шина, убрав гниль, но сузив опору в полтора-два раза. Предупредила, что когда заживет, даже с коня лучше спускаться осторожно — никто не знает, как поведет себя ослабленная кость. Этот шедевр хирургического вмешательства сломался после удара древком, нанесенного монахом в поединке у дверей Артиго. Не требовалось специальных познаний, чтобы понять — конечность теперь представляет скорее абстрактную идею ноги, ее преходящий символ.

Корбо приложил ладонь ко лбу раненого, потрогал ногу. Бедро сильно распухло, кожа покраснела и лоснилась.

— Я далек от медицины, но мне кажется, что пациент собрался помирать, — сказал Корбо и отметил очевидное, — У него сильный жар, а раненая нога как будто распухла.

— Срочно вези сюда Руфуса, — сказал Адемар.

— Кто такой Руфус? — поинтересовалась Биэль Вартенслебен, — Ваш врач?

— Наш маг.

— Святые угодники! — не то взмолилась, не то выругалась она, — Когда Дан-Шина позавчера привезли, Дамиан сказал, что нога в порядке, и шина наложена правильно. Он, конечно, не врач…

— А вчера он что сказал?

— Вчера он даже не заходил. Что же мне не везет-то так! Один приличный мужчина сбежал к королеве, другой к этой брачной аферистке. И ладно бы я их чем-то обидела, так ведь нормально же делали дела.

Весмон украдкой покосился на маркизу, стараясь избегать прямых взглядов и вообще сделать лицо попроще, поглупее. В обществе Биэль сравнивали с ледяной статуей, которая всегда изъясняется наивысочайшим стилем и никогда не теряет присутствия духа. Так что сейчас граф видел или настоящую маркизу, или маркизу, вымотанную до полной потери светского лоска. В любом случае хорошо и правильно сделать вид, что ничего не видел, а если увидел, то не понял в силу природного скудоумия. Вартенслебены памятливы и мстительны, как все приматоры, имевшие неосторожность показать душевную слабость.

— Полагаю, в делах не было никакой романтической составляющей, — дипломатично предположил Весмон.

— Конечно, не было! — Биэль сделала паузу, внимательно глядя на Адемара, — А у Ильдефингена с королевой и у Дамиана с Карнавон, думаете, она была?

— Не знаю. Этого вашего Дамиана я вообще не видел. Он давно знаком с Карнавон?

— Да. Мы с ним заходили к ней, и мне не пришлось представлять их друг другу… Вот с Эйме-Дорбо пришлось представлять…

Любовник графини, у которого нет «хотя бы баронского титула» — маг? — подумал Адемар, и по спине пробежал холодок. А я еще собирался ей голову оторвать. Господи, как хорошо быть добрым и делать людям взаимовыгодные предложения!

— Закрытый перелом не так прост, как некоторым кажется, — сразу вынес вердикт Руфус, — Мой уважаемый коллега думал, что шины будет достаточно, чтобы кость срослась. К сожалению, он недооценил плачевное состояние кости после недавней операции. Кость своим костным мозгом и не подумала срастаться. Нога ниже перелома начала отекать. Еще немного, и пациент скончался весь из-за смерти отдельно взятой конечности.

— Теперь он не умрет? — просипела Биэль.

— Не умрет, но помучается. Даже магия здесь бессильна. Остается ампутация, пока еще не поздно, — Руфус посмотрел на Адемара, — Я знаю, что вы подумали. Нет, это абсолютно другой случай, совершенно не похожий на прошлый. Не зараза, а смерть. Нога ниже колена по сути уже безвозвратно мертва, а некромантия не мой профиль. У разных людей разная сопротивляемость… подобному.

Пациент в самом деле собрался перейти в мир иной. Во всяком случае, его нога в мир живых не вернулась и уехала на кладбище. Руфус при всех своих знаниях не то чтобы не умел, скорее не любил резать людей. Корбо на всякий случай захватил с собой и врача из консульства. Втроем они выполнили качественную ампутацию, но сильно задолбались и закончили только к рассвету.

Маг обеспечивал диагностику, анестезию и обеззараживание. Врач резал и шил, не переставая жаловаться, что он на самом деле не хирург, и ампутации не делал со времен практики в университете. Корбо поддерживал, подносил, уносил. Весмон, глядя на все это, понял наглядно, почему отнимание ног, начиная с середины бедра, считается бесполезным и смертоносным для больного.

Операция затянулась. Адемар заскучал и уснул, сидя в кресле, положив голову на стол. С другой стороны стола в такой же позе спала Биэль Вартенслебен.

Завершив операцию, Руфус магически разбудил пациента так же, как магически усыпил.

— Господа! — громко объявил маг для Адемара и Биэль, — Полагаю, вы все равно не выспались, а у меня хорошие новости.

— Какие? — сонным голосом прохрипел Адемар.

— Пациент будет жить. Большей частью.

— Хорошая была нога, — прошептал Дан-Шин, — Как я буду жить без нее?

— Интересно, вы будете только пить за ее помин, или еще помолитесь? — спросил маг.

— Разве нога может попасть в ад отдельно от меня? — шепотом спросил Дан-Шин.

— Никогда об этом не задумывался, — ответил Руфус, — Все-таки, достаточно большая часть тела, чтобы содержать кусочек души.

— Шутите?

— Хотел, чтобы вы улыбнулись. Выглядите, будто у вас еще и с головой беда.

— Я, кажется, стукнулся, когда упал.

— Чем меньше у человека ног, тем больше он рискует упасть и стукнуться, — поделился философским наблюдением Руфус.

— Чем меньше у человека ног, тем меньше он на них ходит. Соответственно, и рискует упасть меньше, — возразил Дан-Шин.

— Ага. Вы анализируете и делаете выводы. Даже пытаетесь шутить. Значит, голова действительно в порядке. Тогда продолжим про ногу.

Руфус повернулся в сторону Корбо и незадачливого хирурга, начал перечислять, как ухаживать за больным и чем кормить. Упор делал на последний пункт, дескать, хоть операция и удалась, больной потерял очень много крови, притом уже второй раз за считанные дни. На без того изношенное сердце легла очень большая нагрузка…

Адемар и Биэль снова задремали, и маг снова их разбудил.

— Господа, если у вас есть вопросы к вашему другу, например, насчет событий во дворце или там, по его деятельности, про город, то задавайте их сейчас, пока он в здравом уме и трезвой памяти. Я его неплохо обезболил и привел в сознание, однако не хотел бы злоупотреблять магическими воздействиями.

— Потом ему станет хуже? — удивился Адемар.

— Ему предстоит восстановление за счет внутренних резервов организма.

— Это жира, что ли? — честно постарался понять Адемар.

— Э-э-э… — протянул маг. — Да. Можно и так сказать. Магией и алхимией их не заменить. Возможна высокая температура, лихорадка, общая слабость и все такое. Я составлю список доступных лекарств, если захочет выжить, то выживет. Как говорят в лучших тюрьмах Мильвесса, если пациент демонстрирует подлинную волю к жизни, лекарская наука бессильна.

— Ампутация ведь рискованная операция?

— Очень. Особенно в мирных краях, где у хирургов нет опыта повседневного отрезания конечностей. Надо было сразу же тащить пациента на операционный стол, разрезать ногу и соединять обломки кости. Учитывая, что пациент совсем недавно уже перенес операцию, резать по свежим шрамам было бы очень неудобно, и кость наверняка бы не соединилась встык по перелому. Нога стала бы сильно короче другой, но это не самый плохой исход. А у нас операция задержалась почти на двое суток, когда пациенту стало совсем плохо.

— Жаль. Лучше жить хромым, чем без ноги, — сказал Адемар.

— Лучше жить без ноги, чем вовсе не жить, — ответил Руфус.

— Вам есть, о чем поговорить с ним? — спросила Биэль Вартенслебен, которой надоело слушать обмен мудрыми сентенциями. Маркиза с утра пораньше выглядела почти ухоженно и почти светски, она ухитрилась поспать так, что даже прическа, считай, не пострадала. Хотя пострадала, конечно, однако чисто символически, придя в состояние, близкое к «продуманная небрежность».

— Не особо, но есть, — решил граф.

— Тогда оставайтесь. Я сейчас приведу себя в порядок… — Биэль с нескрываемым отвращением посмотрела на слегка утратившее свежесть платье. — И мне давно пора перекинуться парой слов с госпожой Кааппе Фийамон.

— Разве я говорил про госпожу Фийамон? — попробовал вспомнить Адемар.

— Абсолютно ничего. Город уверен, что вы действовали по собственной инициативе. Но Дамиан увидел за вами некоторую фигуру, которую я сразу опознала по его описанию.

При упоминании Кааппе фамильные синие глаза Вартенслебенов полыхнули неприязнью на грани ярости, но Адемар успешно сделал вид, что не заметил.