Калуга.

10 мая 1887 года.

Над крышами Калуги едва-едва забрезжил бледный, холодный рассвет, расползаясь серым маревом. До начала рабочего дня оставалось еще долгих два с половиной часа, и я убивал время, бесцельно петляя по кривым улочкам. Возвращаться домой не было ни малейшего желания. Во-первых, там все еще могла таиться засада. А во-вторых, я претило даже и смотреть на тот разгром, что наверняка устроили в моем жилище незваные ночные гости.

Мои мысли занимало совершенно иное.

«Нет человека — нет проблем», — мрачно бормотал я себе под нос, всерьез решая: а стоит ли мне откровенно ввязываться в эту войну на уничтожение? Стоит ли стряхнуть пыль с памяти и вспомнить свои навыки службы в Вооруженных силах Советского Союза?

Кое-что из той, прошлой жизни я помнил намертво. Да и физическую форму всегда старался поддерживать на должном уровне. Конечно, я всё изучал с учетом современного уровня техники и цивилизации, а не нынешнего но если подойти к делу с холодным умом, то грамотно спланированная диверсия удастся везде. Главный мой козырь заключался в том, что здесь от меня, пацана, никто не ждет хитрых схем. А значит, есть весьма неплохие шансы неприятно удивить своих самоуверенных недругов.

За этими жесткими размышлениями время пролетело незаметно. Когда до гудка оставалось совсем немного, и уже можно было смешаться с первыми, самыми ранними рабочими, которым не терпелось окунуться в привычный грохот и масляный чад станков, я подошел к площади перед заводом.

Подошел, правда, не сразу, а осторожно выглянув из-за угла. Я высматривал давешнего околоточного — если бы он дежурил там, мне нужно было бы заранее настроиться на жесткий разговор. Но городового не оказалось. Зато у самой проходной маячили два чина посерьезнее — жандармы в шинелях. Несложно было догадаться, что они явились либо прямо по мою душу, либо, как минимум, с расспросами. Рисковать не стоило, поэтому я остался в тени кирпичной стены, терпеливо дожидаясь появления главного инженера.

— Господин ведущий инженер!

Едва я заметил, как Николай Иванович быстрым, размашистым шагом приближается к воротам в сопровождении двух своих помощников, я тенью вынырнул из-за угла прямо ему наперерез.

— Вот же пострел, напугал! — вздрогнув, в сердцах чертыхнулся Николай Иванович и резко остановился. — Ты чего здесь трешься в такую рань?

— Я прошу прощения. Прекрасно понимаю, что обращаюсь к вам не по чину, — заговорил я быстро и тихо, глядя ему в глаза. — Но поговорить с вами прямо сейчас для меня жизненно необходимо. И разговор этот, уж поверьте, касается моей жизни.

Услышав это, инженер мгновенно подобрался, всякая утренняя расслабленность слетела с его лица. Он бросил короткий, властный взгляд на своих сопровождающих:

— Ступайте на завод. И чтобы сегодня лично все цеха обошли и проверили! Ни на каких инспекторов и жандармов внимания не обращать, производство должно работать бесперебойно. Понятно? — сухо, по-деловому отчеканил он.

Его заместители — или практиканты, я так и не понял их статуса — торопливо скрылись за воротами, и Николай Иванович проводил их тяжелым взглядом. Затем он повернулся ко мне. Смотрел сурово, всем своим видом показывая, что я безжалостно трачу его драгоценное время.

— Что опять стряслось? Что-то вокруг тебя в последнее время слишком много всего случается, — раздраженно бросил он. — Или ты посчитал, негодник, что мало денег тебе вчера отсыпали, и пришел торговаться?

Слышать это было обидно. Но, если рассудить здраво, в таком стрессе, как теперь, Николай Иванович ещё, в общем-то, повёл себя при виде меня прилично. Наверняка, придя вчера домой, он выслушал целую лавину нелепых слухов и диких домыслов о том, что именно произошло в главной паровозной мастерской, и нервы его были на пределе.

— Вы знаете такого господина Буримова? — без предисловий начал я, глядя инженеру прямо в глаза.

— Допустим, — мгновенно подобрался и посуровел Николай Иванович. По его настороженной реакции стало абсолютно ясно: он не только прекрасно знаком с этим типом, но и знает, как тот опасен.

— Так вот, его люди этой ночью вломились ко мне в дом, — чеканя каждое слово, продолжил я. — Но меня там не нашли, потому что я догадался о таком ходе. И, предполагаю, несчастного мастерового Данилу, конечно же, убили они. И вы прекрасно об этом знаете, господин инженер, хотя и не хотите произносить это вслух…

— Не забывайся, ученик! — рявкнул он, побагровев.

От гнева или же от стыда — от того, что я произносил очевидное, что сам он не решался вслух сказать?

— Господин ведущий инженер, разве же я за прошедшее время не проявил достаточную прыть, сноровку и уровень технических знаний? — я ни на шаг не отступил под его тяжелым взглядом. — Поймите, это не досужие домыслы испуганного недоросля. Смертельная опасность грозит и вам! Ну, или нам всем остается просто сложить руки, закрыть завод, с треском провалить императорский заказ — и пусть фабрикант Мальцев во всем победит. Пусть только он вкушает плоды, пусть, пусть все мы будем втоптаны им и его людьми в пыль…

— Нет, вы только посмотрите на него! Уже и таких уважаемых в городе людей приплетаешь к своим безумным теориям! — всё ещё страшно возмущаясь, процедил Николай Иванович. Однако — и это было главным — он не развернулся и не ушел прочь.

Да потому что прекрасно он всё понимал. Но в психологии людей есть такая защитная стадия упрямого отрицания, когда они до последнего отказываются принимать очевидное. Особенно в тех случаях, когда это очевидное несет за собой реальную, физическую опасность, и человеку отчаянно хочется оградить от кровавых проблем себя и своих близких, хотя бы и просто спрятав голову в песок.

— Я лично передавал письмо господину начальнику Главных паровозных мастерских, — с нажимом произнес я. — Там я предельно четко описал всё: всю эту воровскую схему, кто за чем стоит и чего именно они добиваются. Из-за этого был подло убит мой отец, который всей душой радел за этот завод. И я сам, сын его, не боюсь рискнуть головой, чтобы докопаться до истины.

Я сделал паузу, давая ему осмыслить сказанное, потом достаточно многословно, цветисто принёс всё-таки извинения за то, что подошёл к нему, и добавил чуть тише:

— Если же вам всё это не нужно или боитесь риска, что ж. Я соберу свои скудные пожитки и сегодня же уеду из города. И будьте уверены: с теми знаниями и навыками, что у меня имеются, я без проблем устроюсь на любой другой крупный завод империи. Там я быстро выбьюсь в мастеровые, а может быть, со временем, и в управленцы.

— Широко замахнулся ты… — медленно, поражённый таким недетским напором и стальной логикой, проговорил Николай Иванович.

Его гнев куда-то испарился.

— Думаю, что даже при нынешнем жестком сословном неравенстве, человеку, умеющему не только ставить кривую подпись на документах, но и грамотно составлять сложные чертежи, это не составит неподсильного труда, — парировал я. — А я дьявольски трудолюбив и напорист. И теперь я больше всего хочу правды. Поможете вы мне в этом? Если мы не найдем виновных и оставим всё как есть, то и вам добра не будет. Главные мастерские, вот эта махина со всем народом, станут медленно гнить, перебиваясь жалкими государственными дотациями, возможно, изредка ещё чинить старые паровозы… Но конкуренцию с людиновским заводом они уже никогда не выдержат. Завод погибнет.

Инженер молчал, стоя посреди утренней улицы и глядя на меня почти неотрывно. Казалось, он изо всех сил старается разглядеть в этой грязной рабочей рванине не дерзкого калужского мальчишку, а переодетого столичного чиновника. Грозного ревизора, который инкогнито начал масштабную проверку государственного предприятия, но при этом отчаянно нуждается в поддержке хоть кого-то из честных людей начальствующего состава.

— А ведь если мы всё наладим, то и останавливаться на этом не обязательно. Я, надо вам сказать, продумал ряд конкретных технических усовершенствований, которые позволят нашему заводу оставить далеко позади даже хваленые английские предприятия, — сбавив тон до доверительного, произнес я. — Например, я знаю, как сделать надежную гибкую сцепку вагонов. Ведь сейчас эта жесткая, ломающаяся конструкция — колоссальная проблема и причина множества серьезных аварий. А еще было бы весьма полезно оснастить вагоны складывающимися металлическими ступенями. В наших суровых условиях, нынешние деревянные ступеньки постоянно промерзают, покрываются предательской наледью, а само дерево от сырости и перепадов температур слишком быстро гниет и приходит в негодность. Да вы и сами знаете это, я же предлагаю разумный выход.

Николай Иванович тяжело вздохнул, потирая переносицу.

— Вот же сыскался на мою седую голову… — проворчал он, но уже без прежней злобы, скорее, с усталой обреченностью. — Ладно. Придешь в конце смены ко мне в кабинет, там всё обстоятельно, с чертежами и выкладками, коли ты и вправду в них разумеешь, расскажешь. Там я и подумаю, стоит ли вообще с тобой связываться, или помочь себе принять единственно верное решение — выгнать тебя с завода взашей. И катись ты тогда на все четыре стороны, раз такой непризнанный умник.

Николай Иванович внимательно посмотрел на меня.

— А ты знаешь, что такое чертеж? — спросил он.

— Думаю, что разберусь, — уклончиво ответил я.

— Ну да… самородок.

Сказав это, он круто развернулся и было быстро зашагал вперед по территории завода. Я, естественно, не мешкая ни секунды, увязался за ним.

В такт шагам в голове начали крутиться мысли совсем иного, глобального масштаба. Кто его знает, как всё обернется? Может быть, благодаря моим будущим железнодорожным новшествам императорский поезд в Борках не сойдет с рельсов. И если Александр III не надорвет здоровье, удерживая рухнувшую крышу вагона, и останется жив, то история Государства Российского может пойти совершенно иным, не столь кровавым путем.

Вот так рацпредложение может переменить судьбы империй.

Из того, что я уже успел увидеть и узнать, прочувствовав на собственной шкуре атмосферу, царящую сейчас в Империи, мне слабо верилось, что при таком сильном и волевом царе страна так бездарно проиграла бы Русско-японскую. А значит, не было бы и позорной первой революции. Вот только добавить бы в команду к нынешнему императору парочку чуть более либерально мыслящих, дальновидных политиков… Людей, что спустились бы с небес на землю, посмотрели, как на самом деле, в грязи и нищете, живут простые работяги, да попытались бы хоть чем-то реально им помочь.

Нужно, конечно, не только накормить, а и услышать народ, и тогда никаких катастрофических революционных потрясений попросту не случится.

Ну, а если глухая власть так и продолжит упорно игнорировать нужды народа… Что ж, тогда я буду внимательно смотреть по ситуации. И еще крепко подумаю, а не принять ли мне в итоге сторону тех самых революционеров. И изменить всё уже там. Революция, которую я знал по учебникам истории, сокрушила Империю до основания, уничтожив миллионы судеб и бездну культурного наследия, но если и вправду не было другого выхода…

Нет, пока есть хоть малейший шанс, нужно пытаться решить дело миром. Выстроить систему, где «всем сестрам по серьгам»: чтобы и мастеровые жили достойно, и крестьянам дышалось легче, да и государству была несомненная польза.

Я усмехнулся собственным мыслям. Забавно и даже нелепо: иду сейчас по утреннему двору, дышу в спину всего лишь ведущему инженеру далеко не самого крупного провинциального завода, значусь простым мальчишкой-учеником, а в голове на полном серьезе размышляю о спасении Империи и высоких геополитических материях.

Но, с другой стороны, плох тот солдат, который не хранит в своем походном ранце складной маршальский жезл.

Николай Иванович остановился. Что-то было не так. Но пока я не мог сказать, что именно.

— Что-то тут не так, — сказал инженер.

Действительно, мимо проходили рабочие, косились а нашу сторону, словно бы что-то замышляли. Но что? До массовых забастовок и революционного рабочего движение еще далеко.

— Да-а… — протяжно и как-то отстраненно произнес инженер. Тяжелый промышленный гул завода на мгновение словно отступил на второй план, уступая место его тяжелому вздоху. — Не было у бабы забот, купила порося. Это я к тому, Прохор, что работалось мне тут спокойно и размеренно. Ровно до того дня, пока ты не показался мне на глаза. Это что? Тебя так встречают? Может нужно позвонить в полицейскую управу? мало ли…

«Позвонить? Ух ты!» — подумал я о телефонизации Калуги, но почему-то не о собственной безопасности.

— Господин ведущий инженер, вы и вправду считаете, что я — причина всех бед? И что эти люди против меня? Не маловата ли я фигура? — спросил я, изо всех сил стараясь скрыть в голосе яростные нотки подступающей обиды.

Николай Иванович усмехнулся, но как-то безрадостно, с горечью:

— А ты, Прохор, просто раскинь мозгами. Подумай. А потом пойми простую истину: людям всегда нужен виноватый. И кроме как тебя, обвинить им сейчас попросту некого. Ты — идеальная мишень. Смотри, парень, как бы не вышло худо. Даже здесь, на территории завода.

— Я рассчитываю на вашу поддержку, господин инженер, — твердо ответил я, чеканя каждое слово. — Я ни в чем не виноват. Напротив, я бросил вызов самой системе. Я из кожи вон лезу, чтобы те самые люди, которые сейчас скалят на меня зубы, вовремя получили свое жалованье. Чтобы им было чем кормить свои семьи!

Я выдал эту тираду на одном дыхании, чувствуя, как внутри пульсирует адреналин. Николай Иванович покачал головой.

— Я уже перестаю удивляться тому, как ловко ты плетешь кружева из слов. Меня в моем инженерном институте такому не учили, — он замялся, его взгляд скользнул за мою спину, туда, где через проходную вливалась серая, хмурая масса утренней смены. — Вопросов к тебе, конечно, накопилось изрядно. Но… Думается мне, сложностей сегодня хватит и без того, чтобы устраивать дознание: кто же такой на самом деле этот Прохор.

— Господин ведущий инженер, — я подался вперед, понизив голос. — Я тот, кто способен создать здесь множество новшеств. Мой взгляд не замылен, он со стороны. И там, где ваши специалисты бьются головой о стену, я вижу простые и изящные решения. Особенно для тех проблем, с которыми пока не справляются на поездах.

«Да, прогрессорство…» — пронеслось в голове.

Я планировал заняться этим куда позже. Сначала нужно было укорениться, получить социальный статус повыше. Но, по всей видимости, время не ждет, и действовать придется прямо сейчас — чужими руками, через кого-то. Пострадает ли мое тщеславие? Да. Оно, конечно, присутствует во мне, пусть и в умеренных дозах — как и в любом нормальном человеке. Иначе какая сила вообще заставляла бы людей двигаться к цели?

План был прост и амбициозен: стать уважаемым мастеровым, параллельно подмяв под себя весь бизнес по починке металлической рухляди в Калуге и ее окрестностях. Но жизнь подбросила неучтенные факторы, с которыми нельзя было не считаться.

И один из таких факторов не давал мне покоя. Элеонора Рудольфовна.

Хотелось бы задвинуть эти мысли на второй, а то и на третий план, сфокусироваться на выживании, но ее образ навязчиво крутился в голове. Сопротивляйся или нет, но раз выбросить из мыслей не выходит — значит, нужно этот процесс возглавить.

Меня тянуло к ней не холодным разумом, а теми неподконтрольными эмоциями, которые рождаются где-то глубоко внутри — там, где, как говорят люди, обитает душа. Я до одури хотел стать достойным. Настолько достойным, чтобы смотреть на эту поистине красивую женщину не снизу вверх, а искренне и прямо в глаза. И чтобы в этом взгляде не было дешевой нахальности выскочки, пялящегося на лучшую из женщин.

— Любопытно… — прервал мои мысли голос инженера. — Я, как уже сказал, не перестаю удивляться. Если в твоем рукаве есть еще что-то, чем ты сможешь меня поразить — что ж, это весьма любопытно. Но сначала… давай просто переживем этот день.

Николай Иванович отвернулся и тяжело уставился на рабочих, которые все плотнее сбивались в гудящую толпу.

«Ладно», — мысленно резюмировал я. — «По крайней мере, теперь я вполне могу даже посреди рабочей смены подойти к нему и потребовать разговора. В худшем случае — буду послан по матушке. Значит, нам не по пути. Но пока шансы есть».

— Иди, и без того много с тобой ношусь, как с писаной торбой, — сказал Никола Иванович.

Я развернулся и медленно зашагал в сторону своего цеха. С каждым шагом липкое чувство тревоги разрасталось в груди, стягивая горло. Толпа мужиков впереди казалась единым, враждебным организмом, от которого веяло глухой агрессией. Они замолкали по мере моего приближения.

И вдруг утреннюю тишину разорвал не крик, а ледяное, пропитанное ядом шипение, донесшееся из самой гущи:

— Сучёныш… Данила убился из-за тебя! Убью гада! — послышался крик из толпы.