Калуга

11 мая 1887 года

Данилу убили. Я даже не сомневался, что это именно так, глупо было бы обманывать себя и думать иначе. И мне вдруг стало невыносимо, до боли жаль этого нескладного человека. Тем более, что это из-за меня он понес совершенно незаслуженное наказание. Пострадал, расплачиваясь за мои амбиции или ошибки.

Ведь здесь ни о каком официальном смертельном приговоре не могло идти и речи. Ясно как день: его убрали втихую, хладнокровно, лишь бы заставить замолчать. Чтобы не сболтнул чего лишнего. Но это «лишнее» мне и так было прекрасно известно. Может быть, на поверхности плавали не все фигуранты этой грязной игры, но большинство из них я знал точно. И если сейчас копнуть под того же Эраста, которого, к слову, почему-то не было на месте, то зловонной субстанции уж верно польется столько, словно прорвало старую городскую канализацию. Затопит всех.

Я стоял, нахохлившись, смурнее грозовой тучи. Чувствовал на себе этот липкий, жалостливый взгляд, от которого внутри все закипало еще сильнее. Никогда, ни в прошлой жизни, ни в начале этой, я не стремился вызывать к себе сочувствие. А уж в таком душевном состоянии, как сейчас, я мог бы уничтожить, хотя бы даже и словесно, любого, кто посмел бы так на меня смотреть.

Всех и каждого. Но только не её.

Ведь это Элеонора смотрела на меня с такой неприкрытой болью. Она словно кожей чувствовала, какие темные, тяжелые эмоции бурлят сейчас во мне. Я все же заставил себя поднять глаза на девушку. Оказалось, что эта неприступная Снежная королева обладает отнюдь не ледяным сердцем. Или же в ее душе наконец-то наступила оттепель? Серебристая слеза, скатившаяся по ее бледной щеке, словно капля с тающей весенней сосульки, безоговорочно выдавала ее скрытую, хрупкую чувственность.

— Господин ведущий инженер, вы понимаете, что… что именно сейчас произошло? — замогильным, сорвавшимся голосом спросил я.

Мне хотелось крикнуть ему в лицо, что это мы только что убили человека, что его кровь на наших руках, но я вовремя подавил в себе этот порыв.

— Прохор… А вот сейчас ты лучше помолчи, чтобы не наговорить чего лишнего, — осадил меня Николай Иванович.

Прекрасно осознав масштаб произошедшего, он рассудил, пожалуй, совершенно верно. Если теперь начать махать руками и кричать на каждом углу о справедливости, можно навлечь на себя беды куда более серьезные. И как же вовремя, как чертовски предусмотрительно я настоял, чтобы мои родные покинули город! Вряд ли у этих ублюдков дотянутся руки до Калуги, по крайней мере, я на это очень надеялся.

Домой я не шел, а, скорее, тяжело брел, оглушенный собственными мыслями. По пути я постоянно оглядывался, сканируя улицу, всерьез опасаясь слежки. Пару раз я ловил на себе внимательные взгляды из подворотен, рука сама тянулась к карману, но всякий раз оказывалось, что мне, конечно, не привиделось — но это всего только местные оборванцы-мальчишки.

К своему дому я подходить не спешил, резонно предполагая, что там уже может ждать засада. И чутье меня не подвело — перед ветхой дверью, на той самой пыльной улице, зябко кутаясь в пальто, переминался с ноги на ногу Игнат.

— Ты что здесь делаешь? — резко спросил я, вглядываясь в лицо парня.

— Да вот, подгадал, когда у тебя смена на заводе закончится, — Игнат шмыгнул носом, переминаясь с ноги на ногу. — Мы тут с ребятами притащили много, как ты оговаривал давеча, всячины. А еще больше можно выкупить у старьевщиков почти за бесценок, но нет на то даже и медяка. Да только… всё ли сгодится?

Я порылся в кармане и вложил в его озябшую ладонь монету.

— Вот, держи пять рублей. Это на то, чтобы все твои мальчишки крепко усвоили: со мной иметь дело прибыльно. На эти же деньги выкупи хоть что-нибудь еще из того, что, по твоему мнению, можно восстановить. Если каких деталей для того будет недоставать — я выточу на заводе.

— Много и не боишься мне отдавать столько?

— Сейчас заберешь пять рублей и убежишь, но лишишься в будущем пятидесяти. Зачем тебе это? Ты ведь умный человек, — сказал я, потом усмехнулся и добавил: — а еще обманешь, то Настя даже не посмотрит в твою сторону.

Последняя угроза точно больше повлияла на Игната. Он бережно спрятал деньги, но взгляд его остался тревожным, брови хмурились.

— Весь город только о том и говорит, что у вас сегодня произошло в главной мастерской, — тихо, с нажимом произнес он.

— Да, дела там скверные, — коротко кивнул я. — Поэтому я попрошу тебя прямо сейчас отрядить кого-нибудь из самых толковых мальчишек. Пусть неприметно присматривают за домом такого деятеля, как Эраст Никитич. Знаешь, наверное, его?

— Это не тот ли, у которого баба — целая гора… Матрена Адольфовна? — сообразил парень.

— Так и есть, — я бросил быстрый, напряженный взгляд на темные окна своего жилища. — У меня дома что ж, кто-нибудь есть? Заходил кто?

Конечно, Игнат не стоял здесь целый день, однако что-то и мог видеть, глаз у него зоркий, ум вострый.

— Не-а, тихо, — дёрул тот плечом. — Но днем приходил околоточный надзиратель. Я видел — покрутился у крыльца, посмотрел всё внимательно, поизучал замки да и ушел.

«Значит, присматривались. Могут прийти ночью и пустить в расход», — холодно констатировал я про себя.

— Уж больно от меня проблем для этих серьезных людей прибывает. Много проблем, — пробормотал я вслух и повернулся к парню: — Слушай, Игнат. А есть где схорониться на ночь?

Тот нахмурился, обдумывая мои слова.

— Ты что думаешь, что к тебе, уж прости, к худородному, придут поквитаться? — недоверчиво прищурился он. — Слушай, если ты кому-то так сильно перешел дорогу, так об этом должны знать и мы. А то хлопцы мои не себе ли на беду сейчас следят за Буримовым? Как бы их не прищучили…

Хотел Игнатка дать заднюю? Может, отчасти и так, но я видел — он правда беспокоится за свою ватагу, а это чувство похвальное.

— Так ты скажи своим, чтобы были предельно осторожными, — всё-таки достаточно жестко оборвал я. — Ну, а если что случится — пускай валят всё на меня. Мол, я им просто заплатил за слежку копеечку. Какие с уличных пацанов взятки?

Игнат насупился, его глаза упрямо блеснули в полутьме.

— Мне сестра твоя люба! Оттого не гони меня от себя и не думай, что я в портки наложу, будь то от людей Буримова или еще от кого, — решительно, по-мужски отрезал он.

— Так вот, чтобы моя сестра слезы по тебе потом не лила, тоже будь осторожным, — я положил руку ему на плечо, осаживая юношескую прыть. — И лучше сразу убегай, если приметишь даже того же Демьяна, а уж он нынче будет лютовать. Беги, а не начинай доказывать, что ты тут всех сильнее да отважнее. Понял меня?

Рисковать сейчас было никак нельзя, ставки в этой игре стали слишком высоки. Поэтому я отправился пересидеть эту ночь к Игнату. По пути мы лишь быстро заскочили в вечернюю лавку, где я купил немного весьма приличной еды — кулебяк да ещё колбасы, от чего мой потенциальный зять неимоверно воодушевился. Под прикрытием сгустившихся сумерек мы дворами направились к его дому.

Я всегда думал, что мое нынешнее жилище — верх убогости. Но, как оказалось, в таких же, если не худших, условиях живут и иные, если не сказать — большинство. Местные люди даже нафантазировать бы себе не смогли, как бывает удобно жить. Не догадываются они о мягких, пружинящих матрасах или, напротив, ортопедически жестких кроватях, послушно подстраивающихся под желания хозяина. Они не знают мира, где отсутствие еды в доме означает лишь то, что тебе было лень зайти в супермаркет. Где достаточно взять в руки прямоугольник телефона, нажать пару кнопок — и уже через полчаса, максимум через час, курьер доставит тебе всё, что только душа пожелает, свежее и горячее.

Мне порой казалось: знай лидеры большевиков о том, какой сытой и устроенной может быть жизнь в том будущем, что я покинул, они бы без колебаний объявили, что это и есть свершившийся коммунизм. Да, абсолютной справедливости нет ни в одном из времен, а подлецов и мерзавцев всегда хватало с избытком.

Но когда твои дети не пухнут от голода, когда в шкафу достаточно добротной, теплой одежды на любой сезон, когда не нужно с ужасом думать о запасах дров на зиму или таскать воду на коромысле — потому что центральное отопление и вода есть в каждой квартире… Когда, в конце концов, нет этого унизительного ведра или старой лохани в сенях, заменяющих туалет…

Да, о сантехнике лучше не думать, не то скулы сводит.

Однако ж волей-неволей начинаешь размышлять о том, как бы воссоздать всё это — или хотя бы технически возможное большинство из этих благ — в своей новой жизни. Да и почему только своей? Я искренне считал: если благодаря мне комфортно заживет хотя бы десяток-другой людей, мир уже изменится и станет лучше.

У Игната, оказывается, был ещё и младший братишка, бойкий пацаненок лет восьми от роду. Живой, вихрастый этот мальчуган радовался непомерно, увидев, как я выкладываю на грубый стол палку дорогой колбасы, пироги и каравай. Малец не удержался, жадно потянулся и быстро отломал себе пышущую ароматом краюху, за что тут же получил от сурового отца тяжелую затрещину.

— Негоже поперек отца колбасу кромсать! — грозно и веско осадил его рослый, жилистый мужик. Глядя на его широкие плечи, сразу становилось понятно, в кого удался сам Игнат.

За ужином речь зашла о конкурентах на людиновском заводе Мальцева. Когда я аккуратно, по самым верхам, без лишних подробностей (чтобы не сболтнуть чего опасного) подтвердил кое-какие из слухов, что сейчас со скоростью лесного пожара разносились по всей Калуге, отец Игната, не скрывая злорадства, усмехнулся, показывая зубы.

В этом я его совершенно не винил — каждому своя рубаха ближе к телу, а чужие проблемы фабрикантов простой люд всегда воспринимал с удовлетворением. То, что этому мужику хватало природного ума правильно оценить произошедшее и предвидеть грядущие последствия, шло ему только в заслугу.

Я лег спать рано и быстро провалился в тяжелую дрему. Во-первых, сказывалась дикая усталость сумасшедшего дня. Во-вторых, я и не собирался дрыхнуть до рассвета. Мой план заключался в том, чтобы проснуться глубокой ночью и незаметно прогуляться по спящей Калуге. Дойти хотя бы до своего дома и осмотреться.

Однако стоило мне только начать медленно и, как мне казалось, абсолютно бесшумно подниматься с лавки, на которой я коротал ночь и которую нужно было ещё всеми мышцами тела уговорить не скрипеть, как из темноты раздался шепот.

— Я с тобой! — категорично, тоном, не терпящим возражений, заявил Игнат.

Оказывается, парень даже не ложился, бдительно карауля мой сон. Противиться я не стал — лишний шум да споры сейчас нам ни к чему. Да и потом, ничего же опасного не предвидится. Я всего лишь хотел скрытно подежурить в тенях возле собственного дома, чтобы своими глазами увидеть: кто именно придет по мою душу этой ночью, и придут ли вообще.

По здравой логике вещей, заявляться ко мне днем этим людям не имело ни малейшего смысла — я всё равно пропадал на заводе. Наведываться вечером или даже в полночь тоже не было резона: в это время мастеровые еще не спят, ходят друг к другу в гости, кое-где горят окна. Тем, кто решил действовать против меня, явно не нужны были случайные свидетели. Это попросту глупо, даже если у них в кармане какая-никакая бумажка имеется, да пусть хоть санкция генерал-губернатора.

А вот прийти и взять меня «тепленьким» в самый глухой, предрассветный час — дело верное. Город спит тяжелым сном, и всё можно провернуть чисто и бесшумно. Спросонья я, простой и немудреный, как они думают, парень, и не дернусь. Если уж они и считают меня соперником, то только слабым, почти случайным.

Мы с Игнатом теперь шли не разговаривая, но и не крались нарочито по-воровски, а не то ведь приметит кто из тех, кто уважает ночь из честных горожан — влюбленный или же рыбак. Лишь только когда до моего дома оставалось рукой подать, я инстинктивно стал держаться густой тени. Уж больно светлая выдалась ночка: на безоблачном небе висела полная, холодная луна, заливая пустые улицы мертвенным серебром. Кое-где на перекрестках еще чадили тусклые масляные фонари, отбрасывая на немощеную дорогу длинные, искаженные тени.

Остановившись за углом соседней хибарки, чуть больше похожей на избу, чем наш темный угол, я осторожно выглянул и сразу заметил возле своего дома две фигуры. А дверь-то уже была распахнута настежь! Так и зияла черным провалом.

Эти двое незваных гостей, как видно, никого не стеснялись: они открыто стояли прямо у крыльца, курили, пуская в ночной морозный воздух сизые струйки дыма, и тихо переговаривались.

— Вот скажи мне на милость, на какой ляд мы вообще тут нужны, если здесь Немой? — раздраженно спросил знакомый голос. Я узнал его — это был околоточный надзиратель. Он обращался к своему напарнику, Демьяну.

Демьян в ответ лишь нервно передернул плечами. Даже из-за ствола старого дерева, за которым я схоронился, было видно: ему не по себе. Демьян то и дело затравленно оглядывался по сторонам, но чаще всего косился на распахнутую дверь моего дома — так, словно именно там, в темноте чужих сеней, таилось самое главное, первобытное зло.

«Кто же такой этот Немой, если его до дрожи в коленках боится даже сам Демьян?» — мелькнула у меня резонная мысль. Демьян, конечно, не беспримерный храбрец, скорее, наоборот — он был обычным жестоким уличным трусом. Но ведь этот загадочный Немой явно выступал здесь как его союзник, а Демьян всё равно при одном его упоминании дрожал да оглядывался.

— Пошли отсюда, — одними губами шепнул я, резко дернув Игната за рукав.

К чести парня, он не стал задавать глупых вопросов, не ершился, убеждая меня ту же скрутить или порешить соглядатаев. Он послушно отступил в спасительный мрак. Практически сливаясь со стенами ближайших глухих заборов и домов, мы принялись пробираться прочь от опасного места.

Уже шагая по безопасной улице, я поймал себя на мысли, что на самом-то деле остался доволен. Нет, отнюдь не тем фактом, что ко мне в дом вломились головорезы и устроили там погром. Я испытывал мрачное удовлетворение от того, что моя интуиция меня не подвела. Я знал, что они придут, и поступил абсолютно правильно, не оставшись там ночевать.

А еще я кристально ясно осознал: мне срочно нужен сильный покровитель. Человек с весом, который мог бы хоть как-то повлиять на расстановку сил. В одиночку мне не выжить. Кто-то влиятельный на заводе должен за меня заступиться, иначе вся эта борьба не имеет никакого смысла. В противном случае мне придется всерьез подумывать о том, чтобы срочно менять не только место ночлега, но и, возможно, сам город.

Я определенно не из той породы людей, что оставляют нерешенную проблему за спиной или трусливо бегут от нее. Но к любой, даже самой острой ситуации следовало подходить с холодным, выверенным рационализмом. Если я остался единственным, кому есть дело до спасения главной паровозной мастерской, если нужно в одиночку воспрепятствовать этому наглому рейдерскому наезду… Если даже сам директор завода — а он, я уверен, уже прочитал мое предостерегающее письмо — не собирается предпринимать ровным счетом ничего, то, простите, зачем тогда мне лезть на рожон, ежеминутно подвергая свою жизнь смертельной опасности?

Останавливало лишь одно: в груди темным, глухим пламенем клокотала неутоленная жажда возмездия. Я был обязан отомстить за отца. Возможно, не будь этого обстоятельства, я бы и уехал — вслед за матушкой или же вовсе на новое место. Но кровь требует крови. Смерть за смерть. Мне оставалось лишь доподлинно узнать, кто именно стоял за подлым убийством. И этот человек получит своё.

А после… После я бы с легким сердцем начал жизнь с абсолютно чистого листа. Я нисколько не сомневался, что с моим багажом знаний и техническими навыками из будущего я без труда смог бы обосноваться на любом другом крупном предприятии империи. Там, где нет столь громадных, запутанных сложностей и такого количества грязных, кровавых тайн.

— Держи-ка ещё рубль. Купи на него самых красивых цветов и доставь их прямо в призаводскую школу для Элеоноры Рудольфовны, — неожиданно даже для самого себя приказал я, протягивая Игнату серебряную монету.

— Цветы — покупать? И где их вообще можно купить в такую рань? — недоуменно заморгал парень, опешив от резкой смены темы.

— В оранжерее. Я уже наводил справки, такая в Калуге имеется. Вот там и купи. Лучше всего — свежие красные розы.

— А если спросят, от кого ж передать? — по-деловому уточнил Игнат.

— А ты так прямо, не таясь, и скажи: от влюбленного рыцаря Прохора самой красивой барышне, Элеоноре Рудольфовне, — усмехнулся я.

А, собственно, чего мне скрываться? К чему эти нелепые игры в инкогнито? Я давно уже не безусый мальчишка, чтобы робко и тайно вздыхать по углам, не смея признаться в своих намерениях. И прекрасно отдавал себе отчет в том, что, скорее всего, эти розы будут с негодованием отвергнуты. Или же Элеонора их примет, но при первой же встрече найдет возможность высказать мне в лицо все свое ледяное презрение: как, мол, я, простой мастеровой, вообще смею к ней подступаться…

И пусть, пусть. Она ведь не знает, что я того и жду.

Я помнил, как она на меня смотрела — недоуменно, настороженно, но всё же и с восхищением. Нет, праведное негодование лучше, чем не вовсе никаких эмоций.

Одно я знал твердо: для Элеоноры Рудольфовны я больше не был просто пустым местом, безликим винтиком огромного завода. А если уж я что-то, то и чем-то. Иначе к чему ж?

И плевать я хотел с высокой колокольни на непреодолимую сословную пропасть между нами. Вон, Ромео и Джульетта даже умудрились тайно обвенчаться, несмотря на то, что их кланы, правда, примерно одинаково знатные, люто резали друг другу глотки. Мало ли как повернется судьба… Истинные чувства способны смести любые искусственные преграды. Наверное. Забавно, но в своей прошлой, взрослой жизни я за собой столь отчаянного, безрассудного романтизма отродясь не замечал.

Впрочем, попробовал бы мне тогда кто-то сказать, что я, вроде как, не того сорта! Но дочь Циммерманна не виновата, её так воспитали, да и трудно думать иначе, если все, абсолютно все кругом думают именно так, включая и самих крестьян и рабочих.

— Всё, Игнат, ступай. Твоя основная задача остается прежней — наблюдать, — я вернулся к насущным делам. — Только пришли кого-нибудь из своих шустрых ребят завтра днем, после первой или полуторной смены, прямо к фабричной проходной. Пусть негромко покликают меня. Я тут покумекал и думаю, что надо бы и не таиться, не из-под полы точить, а договориться с начальством: те вещи, что вы по свалкам собираете, я буду чинить не дома на коленке, а прямо на заводе, только лишь в свое нерабочее время.

Сказав это, я зашагал прочь от него, в сторону завода. Денек сегодня может выдаться судьбоносным. Война идет, она если не горячая, но уже и не холодная. И мне нужны союзники.

От автора:

Альтернативная Россия, 19 век. Зима. Попаданка. Пряничная лавка. Мягкое прогрессорство. Новинка бытового фэнтези. https://author.today/reader/507322