Калуга

10 мая 1887 года

— Элеонора Рудольфовна, с вами всё в порядке? — тихо, но настойчиво повторил я.

— А? Да… конечно, — торопливо, невпопад откликнулась прелестница, нервно поправляя кружево на манжете.

Я собрал всю волю в кулак. Ни единым жестом, ни мимолетным взглядом я не должен был показать, насколько мне неловко находиться так близко к ней. Насколько отчаянно мне хочется отбросить этот сухой, канцелярский тон и заговорить с ней совершенно о других вещах.

Но дело о диверсиях, в котором я волею судеб стал главным следователем, не терпело отлагательств. Оно было слишком серьезным, и это понимание помогало отринуть эмоции, железной рукой сдавив горло бурлящим внутри гормонам.

В какой-то момент, глядя на неё, я даже цинично подумал: если моему нынешнему молодому организму столь физиологически требуется женщина, то эту женщину стоило бы найти на стороне. Какую-нибудь временную, без лишних обязательств. И нет, в своей прошлой жизни я не был ни ловеласом, ни бездушным пожирателем женских сердец. Просто опыт научил меня одной непреложной истине: с природой бороться бесполезно.

Если не можешь победить процесс — возглавь его. Тому физиологическому зверю, который неизбежно просыпается в каждом здоровом подростковом теле (а моё нынешнее вместилище созрело весьма стремительно), нужно бросить кость. Иначе природа просто затмит разум первобытной тягой к продолжению рода.

Этому «злодею» нужно скормить жертву, иначе в конечном итоге станет физически невозможно думать о серьезных вещах. Качественный детективный анализ, да и банальная, но филигранная работа у станка требуют ледяной выдержки и максимальной концентрации.

Но сейчас передо мной стоял злодей куда более реальный.

— Это что же такое деется? Это меня, значит, злодеем назвали⁈ — картинно, с наигранной обидой, но явно нервничая, возмутился мастер Данила. Забегали глазки, затряслась всклокоченная борода. — Прошка, да я ж с твоим батюшкой покойным закадычными друзьями был! Да как же так можно-то, а⁈ Да я ж тебе, сиротинушке, лично пироги да куличи таскал, чтоб ты с голодухи не помер! А сало…

Я шагнул к нему, глядя в упор.

— За пироги я тебе, Данила, признателен. Искренне. А вот за то, что ты меня подставил так, чтоб мне половину головы обрили и по этапу на сахалинскую каторгу гнить отправили — вот за это благодарности от меня не жди.

Стоявший рядом главный инженер побагровел от гнева.

— А ну, вязать его! — рявкнул он на весь цех.

Ждать дважды не пришлось. Трое дюжих рабочих с превеликим удовольствием, я бы даже сказал, с нескрываемым садизмом, кинулись крутить Даниле руки. Хрустнули суставы, мастера едва не сломали пополам, жестко припечатав лицом к чугунной станине.

— Меня заставили! Братцы, я не хотел! Меня заставили! — истошно завизжал Данила, мгновенно растеряв всю свою спесь, тем самым полностью и безоговорочно подтверждая выводы моего следствия.

Я с великим облегчением выдохнул. Бинго. А вот и чистосердечное признание. Полный комплект для трибунала.

— Но как? Я не верил в эту чертовщину. Прохор, ты же всех нас обманул с этими узорами на пальцах? Просто вынудил признаться Данилу? — спросил инженер.

«А ну-ка, расскажи, мне тоже интересно!» — сказали мне глаза Элеоноры.

— Позвольте после еще раз объяснить, господин инженер, — сказал я.

«Негодяй, мне же интересно!» — так я считал информацию с глаз недовольной учительницы.

Хотелось улыбнуться. Любая ее эмоция относительно меня — все в плюс. Точно не пустое я место для этой красотки. Так что пусть позлится.

— Что здесь происходит, господа⁈ — внезапно перекрыл заводской шум раскатистый, грозный бас.

Тяжелые шаги гулко ударили по плитам цеха. Этим «кем-то» оказался статный подполковник Отдельного корпуса жандармов в безупречно сидящем мундире.

Я мысленно стер пот со лба. Фух. Успели как раз вовремя. Если бы первыми нагрянули обычные полицейские чины — местные околоточные, приставленные к охране завода, — дело могло бы зайти в глухой тупик. Я был уверен на сто процентов, что эта шушера куплена вредителями с потрохами и точно пособничала преступлениям, закрывая глаза на поломки. Но жандармерия — это совсем другой уровень. Теперь дело не замнут.

— Господин Гореликов, подполковник, вы как раз вовремя, — с нескрываемым торжеством, но, как мне на мгновение показалось, с изрядной долей злого ехидства произнес Николай Иванович.

И тут меня словно током ударило. Я вспомнил о второй крысе.

— Эраст! — резко бросил я, перебивая начальство. — Эраст Никитич тоже по уши замешан в этом деле. Ни в коем случае нельзя дать ему уйти!

Главный инженер стремительно обернулся, но того места, где еще минуту назад терся тучный писарь, уже и след простыл. Улизнул, гадина, под шумок. Впрочем, я быстро подавил вспышку досады. Ничего. До границ Российской империи отсюда шагать и шагать, далеко не уедет. А если и сбежал в бега — туда ему и дорога. По крайней мере, в Калуге станет чуть меньше зловония. В этом городе и так, насколько я успел заметить, с избытком хватает дурных запахов, исходящих от крайне неприятных людей.

Тем временем Николай Иванович обернулся к жандарму. Быстро, чеканя каждое слово, удивительно слаженно и четко формулируя мысли, он обрисовал суть диверсии. Я даже невольно заслушался: этот сухой, безупречный канцелярский язык в его устах звучал как идеальный механизм, где каждая шестеренка-фраза была на своем месте.

— Что ж, мы забираем этого злодея до выяснения всех обстоятельств, — с откровенной ленцой протянул подполковник Гореликов. Всем своим вальяжным видом он давал понять, что его совершенно напрасно разбудили или, что куда вероятнее, безжалостно оторвали от плотного второго, а то и третьего завтрака.

Выглядел жандарм внушительно. Высокий, тучный, но его полнота была совершенно иной природы, нежели рыхлая, студенистая туша свиноподобного Эраста. Гореликов скорее напоминал бывшего атлета-культуриста, который забросил тренировки с тяжелыми гирями и слегка оплыл жирком. Под сукном жандармского мундира по-прежнему угадывалась медвежья стать и грубая физическая сила — наследие тех лет, когда этот человек был гармонично сложен и смертоносен.

— Господин ведущий инженер, — я шагнул ближе к Николаю Ивановичу, понизив голос, — не отдавайте Данилу им просто так. Боюсь, что в камере он может весьма некстати и очень быстро умереть. Понимаете? Может, вы направите кого-нибудь из наших вместе с ним? Чтобы проследили за сохранностью ценного свидетеля.

Мне действительно, чисто по-человечески было жаль Данилу. Предстояло еще скрупулезно выяснить все те рычаги давления, при помощи которых его вынудили пойти на такое тяжкое преступление. Хотя, если судить объективно, у каждого человека всегда остается выбор. Меня ведь тоже прижали к стенке.

По логике тех, кто стоял за диверсией, я должен был сейчас оказаться на месте этого сломленного мастерового. Но я не прогнулся. Я начал свою, жестокую игру. А вот Даниле просто не хватило жесткости характера, гибкости и изворотливости ума. Он не понимал тонкостей человеческой психологии, чтобы вести такие отчаянные «игры на тоненького», когда каждый день за тобой могут прийти и тихо свернуть шею.

Главный инженер тяжело молчал. Он переводил напряженный взгляд с невозмутимого подполковника на дрожащего Данилу, затем — на меня.

А вот Элеонора Рудольфовна смотрела *только* на меня.

Я чувствовал этот взгляд кожей. От этого темного, пронзительного, какого-то лихорадочно-изучающего взора у меня в груди вдруг гулко и часто заколотилось сердце. Черт возьми, нет. Мне срочно нужна какая-то женщина. Сторонняя.

Если проблема лишь в том, что этому молодому, пышущему здоровьем и, признаться честно, в какой-то мере похотливому организму нужно просто выплеснуть накопившуюся сексуальную энергию — это необходимо сделать. И как можно скорее. Иначе я сам загоняю себя в критически слабую позицию. Мне мало забот о собственной выживаемости и судьбе моей «семьи»? Только не хватало еще начать терять голову и беспокоиться об этой высокомерной великосветской красавице!

— Господин подполковник, — голос Николая Ивановича разорвал повисшую паузу. Он произнес это после некоторого раздумья, словно нехотя, но твердо: — Позвольте моему человеку присутствовать на дознании.

— Это абсолютно не потребуется, — надменно отмахнулся Гореликов, как от назойливой осенней мухи.

— Это мой человек. И за него головой отвечаю я, — с нажимом процедил инженер, делая шаг навстречу массивной фигуре жандарма. — Так что извольте позволить. К тому же, это не ваше ведомство несет сейчас колоссальные убытки от того, что простаивают цеха. И прошу не держать на меня зла, господин подполковник, но я вынужден напомнить: мы выполняем прямой Императорский заказ.

Козырь был брошен на стол. Упоминание имени государя императора сработало безотказно. Гореликов недовольно скривился, но коротко, дергано кивнул, соглашаясь. Не прощаясь, он круто развернулся и зашагал прочь по цеху, оставляя двух своих младших жандармских офицеров оформлять арест и решать бумажные вопросы.

Я дождался, пока стихнут тяжелые шаги, и снова повернулся к начальству.

— Господин ведущий инженер, — сказал я уже совершенно другим, сугубо деловым тоном. — Я бы хотел попробовать прямо сейчас взяться за починку паровых машин. Как мне кажется, мастеровой Данила, находясь в страхе, повредил их не настолько филигранно и фатально, чтобы завод оставался без работы еще и завтра. Я уверен, что смогу их запустить.

— Да? Делай. А я посмотрю. По всей видимости ты спугнул Данилу, поломка не такая и большая. Ну или он не знал, что нужно ломать, чтобы было критично, — сказал инженер.

Я подошел к искалеченному золотниковому механизму. Стальной лом все так же торчал между разбитыми шестернями привода. Идеальное орудие преступления, брошенное в спешке. Я склонился над ним, прищурившись. В тусклом свете газового рожка, пробивающемся сквозь закопченное окно, металл матово поблескивал.

Данила, когда вбивал этот лом, делал это с яростью, вкладывая весь вес, всю силу натруженных рук.

Я ухватился за холодный конец лома. Потянул на себя — сидит намертво, заклинив зубчатую передачу эксцентрика. Данила провернул маховик, чтобы лом втянуло между шестернями, намертво блокируя ход золотника, распределяющего пар.

— Ну давай, послужи на благо, — сквозь зубы процедил я.

Уперев ногу в стальную станину, я навалился всем весом на свободный конец лома, используя его же как рычаг в обратную сторону. Раздался тошнотворный скрежет рвущегося металла. Лом с лязгом вылетел из механизма и грохнулся на чугунные плиты пола.

Я поднес поближе чадящую керосиновую лампу, оценивая ущерб. Три зуба на ведущей шестерне были выломаны с корнем. Шток золотника, толстая стальная ось, предательски изогнулся дугой. Если просто пустить пар — машину разорвет изнутри из-за рассинхронизации. Для завода это означало остановку на неделю, пока в литейной не отольют и не отфрезеруют новую шестерню.

Думаю, что этого и добивались те, кто планировал диверсию. Недели простоя могло хватить, чтобы не выполнить в срок императорский заказ. И тогда завод потеряет и репутацию, и деньги и… все.

— Значит, будем больного лечить по-варварски, — пробормотал я, сбрасывая потрепанный пиджак, да еще у которого новые дыры появились.

Выгляжу чушкой, но при этом смотрю на девушку, с которой разделяет пропасть в сословиях. Нет, появятся деньги, первым делом я оденусь нормальным образом.

— Такс… — сказал я, расматваривая повреждение.

В двадцать первом веке я бы заказал деталь на ЧПУ-станке. Здесь мне предстояло вспомнить дедовские методы. Первым делом — шток. Я открутил латунные гайки сальника, выбил клинья и вытащил изогнутую ось.

— Господин ведущий инженер, не попросите ли кого разжечь переносной горн в углу цеха, накачав мехом пламя? — спросил я.

— Попросить? Я прикажу. И мне кажется, что я знаю, что ты хочешь сделать. Забавно! Нет, это определенно уникально, — восхищенно говорил инженер, потом он обратился к работягам, которые стояли рядом: — Ну? Чего стоим?

Да! И кем я стану после всего этого спектакля? Просто-напросто быть, оставаться, учеником уже не выйдет. И я ждал бонусов и от обвинения в мою сторону и от того, что лишь я нашел диверсанта и теперь — на что я искренне надеялся — в полиции обратят внимание на завод и копошение вокруг него.

Скоро переносной горн был растоплен. Я бросил деталь в угли. Ждать пришлось долго, пока сталь не набрала правильный вишнево-красный цвет.

— Наковальню принесли? — спросил я.

— Несут. Но ты не говорил, — голосом ребенка, который уличил другого в несоблюдении правил игры, сказал Николай Иванович.

Я улыбнулся, наблюдая за тем, как накаляется железо.

Через полчаса, или чуть меньше, но когда все нужное принесли, я, выхватив шток клещами, бросил его на наковальню и взялся за тяжелый ручник. Удары сыпались один за другим. Я выбивал изгиб, полагаясь только на глазомер и чувство металла. Остывшую и выпрямленную ось проверил по ребру стальной линейки. Как же не хватало сантиметров… эти дюймы… Идеально ровно не вышло, но в допуски сальника пролезет.

Теперь самое сложное — шестерня. Изготовить ее заново невозможно, ну или очень сложно. Я взял коловорот с мощным сверлом по металлу, банку с маслом для охлаждения и принялся высверливать отверстия прямо в теле шестерни, там, где раньше были выломанные зубья. Пот заливал глаза, руки гудели от напряжения, крутя неудобную ручку коловорота. В просверленных отверстиях я метчиком нарезал резьбу.

— Господин главный инженер… — слышал я голоса.

— Рудольф Карлович, не сейчас, — отмахивался Николай Иванович.

Я между тем вкручивал в отверстия обрезки закаленных стальных болтов, посадив их намертво. Взяв в руки тяжелый драчевый напильник, я начал вытачивать из этих болтов профиль недостающих зубьев. Скрежет стоял такой, что сводило зубы. Грубая, топорная работа, классический ремонт «на коленке», который заставил бы плакать любого инженера-теоретика. Но в условиях саботажа это был единственный выход.

Впрочем, стоящий рядом инженер не плакал, он не уставал удивляться. Знал бы он, сколько во мне знаний и умений, накопленных более чем за полвека учебы, практики, инспекций.

Спустя четыре часа изматывающего труда, прервавшись лишь однажды на короткий перекус — кто-то принес мне три роскошные пожарские котлеты, не удивлюсь, если прямо из ресторана, — я наконец собрал узел обратно. Вставил выправленный шток, плотно набил свежую промасленную пеньку в сальник и установил восстановленную болтами шестерню. Напоследок щедро намазал на неё толстый слой густого тавота, чтобы хоть как-то смягчить удары по самодельным зубьям.

Пора. Главный котел в соседней котельной стоял под парами, ожидая, когда цех запросит энергию.

Я подошел к распределительному щиту. Первым делом открыл продувочные вентили на цилиндре. Опасность гидроудара никто не отменял. Затем ухватился обеими руками за огромное чугунное колесо главного парового клапана.

Металл был горячим. Я начал медленно крутить вентиль.

По трубам с нарастающим гулом побежал раскаленный пар. Из продувочных кранов с шипением ударили струи бурой воды, затем пошел чистый, обжигающий белый туман. Я закрыл краны и дал полное давление.

Внутри массивного цилиндра что-то тяжело ухнуло. Шток золотника, тот самый, что я правил кувалдой, плавно пошел вперед. Моя самодельная шестерня скрипнула, стальные болты-зубья со скрежетом вошли в зацепление с ведомым колесом… и провернули его!

Громкий выдох вырвался из трубы машины:

— Пшш-чух!

Огромный трехметровый маховик содрогнулся и медленно, нехотя поплыл по кругу.

— Чух… чух… чух…

Я затаил дыхание, глядя на шестерню. И не только я. Пусть и держались на расстоянии от машины, но все руководство завода, может только без самого управляющего, было тут. Спектакль смотрели.

Между тем, металл скрипел, тавот выдавливался черными хлопьями, но болты держали нагрузку. Машина набирала ход. Тяжелые удары поршня сливались в мерный, мощный ритм индустриального сердца. Широкие ремни под потолком натянулись, закрутив сотни шкивов по всему цеху. Завод ожил.

Я стоял перед ревущим исполином, вытирая перепачканное сажей лицо куском ветоши. Мышцы ломило от усталости, но внутри разливалось холодное, злое удовлетворение. Твой ход не удался, Данила. Механика подчиняется тому, кто ее понимает, а не тому, кто пытается ее сломать.

— Чудо! — усмехнулся инженер, всплеснув руками. — Рудольф Карлович, выдайте Прохору десять… нет, пятнадцать, рублей.

И… смотрит на меня. Понятно, что должен сейчас кинутся, мол, премного благодарен, чуть ли не руки целовать. Такого унижения, которое стало нормой, ждут.

— Благодарю, господин главный инженер, — сухо сказал я.

Хотя думал, что это манна небесная. Пятнадцать рублей! Вот только если чуть критически подойти к делу, то очень мало. Вот так выковать деталь — такое новаторство, сродни чародейства. Но я сделал, сэкономил может и неделю.

— Господин главный инженер, — уже в который раз пытался что-то сказать Рудольф Карлович.

— Ну что ж ты пристал, как банный лист? — сказал с раздражением, перекрикивая гул работающих машин, инженер.

— Помер Данила… самоубился в околоточной, — сказал Карлович.

И тут меня накрыло…

От автора:

ТОП-50. Очнулся в теле князя в центре сражения! Скелеты? Некромаги? Система? СОВСЕМ ДРУГОЙ МИР! Боярка, система в картинках Андер Арес https://author.today/reader/445717/4140514