Калуга. Главные паровозные мастерские.

16 мая 1887 года.

— Как устроить крушение поездов? Ты в своем уме? Это ж… да, ты сумасшедший, отсюда все это, — ведущий инженер, а теперь уже и начальник завода старался найти рациональное в моих словах.

Не получалось и тогда списывал на сумасшествие.

— Я в своем уме, господин ведущий инженер, но нам же жизненно необходимо показать комиссии, губернатору, как работает эта сцепка на практике! — убеждал я своего начальника, склонившись над расстеленным на столе ватманом. — Поймите, без того, чтобы наши изобретения были надежно прикрыты высокими чинами, я не думаю, что из этой затеи выйдет что-то путное. Сожрут конкуренты и увязнем в бумагах. Тут два пути: или искать покровителя наверху, или же вам самому придется пробиваться в эти самые высокие чины…

— Это авантюра!

— Но это шанс! Не крушение, а обвал вагонов. Паровоз починим, там больших повреждений быть не должно.

— Нет… но аварийную обстановку сделать и посмотреть. А потом уже на словах объяснить, что могло бы произойти. Только так, Прохор, — он наклонился ко мне, посмотрел прямо в глаза. — Сделаешь сам что-то эдакое… Не обессудь. Ты интересный, и выдал чертеж такой, саму идею. Но не обессудь, если…

— Понял вас. Но будет ли достаточно объяснений.

— А я тебя поставлю объяснять губернатору, — усмехнулся Николай Иванович.

— Хорошо, — серьезно сказал я.

— Нет… это шутка. Я сам, — испуганно поспешил сказать он.

— Как угодно. Но стоило подумать о том, чтобы нанять стряпчего, патенты оформлять, — сказал я.

— Что?

— Господин начальник завода, без патентов, никуда. Переймут англичане еще, или в САСШ, — сказал я.

Николай Иванович почесал затылок, встряхнул головой.

— Нет, мне нужно относится к тебе, как к…

— Деловому партнеру, — подсказал я.

— Не так уж слишком, но как к взрослому. И, хорошо, я уточню, как с этим работать. Еще не связывался с патентами ни разу, — сказал ведущий инженер.

— Как только разберемся с одним изобретением, я стану готовить другие, — сказал я.

— Откуда? Впрочем… ладно. Мне и без того хватает дел. Все… оформляй подмастерье, но покажешь на состязаниях, чего стоишь. Если не покажешь…

— Покажу, — заверил я.

Николай Иванович посмотрел на меня, хотел было что-то еще сказать, а после махнул рукой и быстрым шагом направился прочь, собирая по дороге и своих миньонов, двух помощников и еще свору всяких инспекторов, смотрящих цеховых.

Я все еще стоял возле склада. Оказалось, что он не так чтобы сильно удивил нового начальника завода. Полный амбар ворованного? Да? Ну и ладно. А если так…

Я посмотрел в сторону уходящего начальника завода и на тот шлейф из людей, который его сопровождал. Пришла очень интересная идея.

— Рудольф Карлович, господин инспектор, — я уже бежал к нему.

Циммерман остановился.

— Чего тебе? Не все грубости еще высказал? — обернулся он.

— Раздавайте по цехам все то, что есть украденного. Тогда оно и не будет украдено, — улыбнулся я.

Такое простое решение.

Циммерман сперва хотел отмахнутся от такой идеи, а потом просиял. Так бывает, когда самое простое решение не видно. Ищем изощрённые пути, а тут вот так… Раздать и все.

— Так просто… И Эраста нет, и…

— И не забудьте, что это я вас спасаю, — сказал я.

— Ты? Разве я не додумался бы…

— Нет, не додумались бы. Помните…

Я резко развернулся и пошел прочь. А то договоримся до того, что обложу этого деятеля по матушке так, что он не простит. А мне еще думать, на какой козе подъезжать к его дочери.

Я направился в цех. Было же решение о том, чтобы попробовать выполнять норму, чтобы потом просить эксперимента по сокращению рабочего дня. Вот… проверить, что сделало, доделать задание, помочь кому. А еще проанализировать, как работает разделение труда.

— А-ну погоди! — дорогу в цех мне перегородил наш юродивый, ну тот, кого некоторые считают калекой немощным, а он тигр в овечьей шкуре, Скороход. — Сегодня пропустишь собрание — больше не позовем. Я все сказал.

— Краткость — сестра таланта, — пробурчал я ему, ковыляющему прочь, вслед.

* * *

В полумраке комнаты собрались всё знакомые лица. Каждого из тех, кто пришел сегодня на тайное собрание «рабочего общества» — именно так они себя высокопарно называли, — я каждый день видел на заводе.

И вот что было поистине удивительно: в заводских цехах любой из них казался невзрачной серой мышью. Никакие не пламенные агитаторы, не буйные провокаторы. Работали себе спокойно от гудка до гудка, тянули лямку в копоти и машинном масле, и вовсе не отсвечивали перед мастерами. Тем удивительнее было узнать, что эти покорные, забитые бытом трутяги состоят в подпольном обществе, которое, по изначальной задумке, призвано ни много ни мало — устраивать настоящую революцию.

Собрание проходило в крепком, внешне ничем не примечательном, но достаточно просторном и аскетично обставленном деревянном доме на окраине. Пахло керосином и едкой махоркой.

— Наступит время, когда рабочий день никогда не будет превышать десяти часов! А может, и девяти, я вам точно говорю! — горячо вещал Скороход, рубя прокуренный воздух мозолистой ладонью.

До чего же этот человек преобразился, едва получив в свои руки невидимый рупор власти над умами. Его обычно тусклые глаза сейчас лихорадочно искрились в свете лампы, а движения стали резкими, размашистыми и уверенными.

— Мы! Те, кто производит все блага своими руками! Только нам и дозволено будет государством управлять! Не может жалкое меньшинство сидеть на шее…

Я слушал эти пламенные речи и ясно понимал: это всё еще крайне наивное, почти детское видение проблемы. Если это и был марксизм, то в совершенно кустарном, лубочном пересказе, без какого-либо углубленного изучения первоисточника. О тяжеловесном «Капитале» Карла Маркса тут вряд ли кто-то слышал, и вся идеология сводилась к простой обывательской мечте: «нам просто будет лучше жить и меньше работать».

Да, политические лозунги уже прослеживались четко. Вот только эти изможденные люди даже близко не понимали и не знали, что такое — реально управлять государством. Более того, эти громкие слова Скорохода скорее будили в них не праведный гнев, а инстинктивный страх и глухие опасения. Ведь далеко не каждый мастеровой готов взвалить на себя колоссальную ответственность, особенно такую, от которой зависят судьбы миллионов жизней. Были и другие причины, заставляющие людей боятся и словно бы голову в плечи прятать, когда звучали слова, направленные на смену власти в стране.

Неожиданно быстро речь новоявленного главы ячейки оборвалась. Он тяжело задышал, обвел взглядом присутствующих и вдруг посмотрел прямо на меня:

— Есть ли тебе что сказать, Прохор? Товарищи говорили, что в цеху ты складно указывал на важные вещи в жизни каждого рабочего, — с легким вызовом произнес Скороход.

Восемь пар глаз разом скрестились на мне. В повисшей тишине все ждали, что такого эдакого я сейчас отчебучу. Именно так: не «что скажу по делу», а чем вновь буду удивлять публику. Как я посмотрю, за мной в этой фабричной среде уже прочно закрепилось такое специфическое реноме — я просто обязан ломать шаблоны и быть абсолютно непредсказуемым.

А еще я тут не просто так. У меня были и свои мысли, как использовать вот это «общество».

— Всё верно вы говорите, товарищи, — неспешно начал я. — Ну, а практические шаги где? Уж простите, но чесать языком — это одно дело. А разве не нужно нам перестать быть голыми теоретиками и прямо на практике показать, что жизнь простого рабочего можно улучшать уже прямо сейчас? И далеко не всё в нашей доле зависит исключительно от начальствующих особ да класса эксплуататоров! — веско задвинул я.

Тон и жесткое построение моего спича оказались таковы, что даже самому Скороходу стало явно неуютно. Я говорил уверенно, напористо и таким безапелляционным тоном, что иного мнения просто быть не могло.

— Ну так предложи! Раз такой умный! — хрипло выкрикнул из темного угла один из мужиков, собравшихся на этой конспиративной квартире.

— Да сколько угодно. Хоть бы с уборки начать, — я спокойно пожал плечами.

Мужики хмуро понурили головы. Очевидно, проблема банальной уборки задела их за живое. Даже эти, казалось бы, политически сознательные личности (если не считать двух подмастерьев из моего цеха), искренне считали, что махать метлой у станка — это лишняя трата драгоценных усилий.

На заводе из людей и так выжимали все соки, поэтому каждую крупицу своей энергии рабочие берегли пуще глаза. Доходило до того, что лишнего движения сделать не хотели, панически боясь перенапрячься. А я предлагал именно это: перебороть въевшуюся инерцию, чуть-чуть поднапрячься сейчас, чтобы впоследствии перестать чувствовать себя грязным, забитым скотом и обделенным маргиналом.

— И второе, — не давая им опомниться, жестко продолжил я. — Нужно на деле показать, что мы умеем работать за десять, а то и за девять часов так, что с лихвой перевыполняем норму, которую нам сейчас растягивают на все двенадцать!

Я обвел взглядом притихшую комнату: — Нам нужен веский козырь. Чтобы было с чем идти к хозяевам в контору и обоснованно требовать: пусть начальство официальным распоряжением сократит нам рабочий день либо платит ощутимо больше. А в идеале — и часы убавить, и прибавку к жалованью дать за перевыполнение плана. А сейчас что на деле выходит, товарищи? Опытный мастеровой умышленно растягивает свою пайку работы на все двенадцать часов от гудка до гудка. Хотя у многих руки уже так набиты, что могут играючи справиться с дневным заданием за три-четыре часа.

Мужики зашуршали, кто-то закашлялся, пряча глаза. Я бил в самую точку. — Из-за такой волынки выходит, что завод мог бы выполнять куда больше жирных заказов, но не берет их, так как руководство не уверено, что цеха справятся в срок. А вот если бы заказы брали, а мы добросовестно, ударно этот вал закрывали — то тут уже встал бы совсем другой вопрос! Если бы после этого нам зажали наши кровные — вот тогда и бунтовать есть за что.

Я озвучивал им самые элементарные истины. Простые, житейские вещи, которые стоят вне марксизма или любой другой модной идеологии, привязанной к рабочему движению. По сути, мой прагматичный философский подход заключался в одном: первоначально правильную систему нужно выстроить внутри себя.

Заставь себя с умом работать, делай свое дело на совесть, уважай свой труд — а потом уже иди и жестко требуй себе льгот, социальных благ и всего остального. Иначе любая, даже самая светлая революционная идея быстро превращается в удобную ширму для банальных лентяев и горлопанов, которым просто неохота гнуть спину у станка.

Другой вопрос, конечно, когда ушлый капиталист-эксплуататор откровенно обирает и принципиально не платит заработанного. Но ведь на наших-то мастерских никто из рабочих даже не пробовал аргументированно разговаривать с управляющими о том, что я сейчас изложил!

— А что, товарищи… есть в его словах рациональное зерно, — задумчиво протянул Скороход, потирая заросший щетиной подбородок.

А потом он перевел хитрый, колючий взгляд на меня и криво усмехнулся. И тут я всё понял. Старая, как мир, армейская поговорка о том, что инициатива всегда имеет инициатора, оказалась жива и железобетонно работала во все времена.

Я смотрел на их озадаченные, хмурые лица и размышлял. Вся эта их подпольная возня — дело, конечно, для них увлекательное. Тайное собрание, конспирация, натянутые нервы… Налет запретной романтики. Но одновременно с этим мужики искренне считают, что ничего особо противозаконного не делают. Так, собрались артелью потолковать о наболевшем. Максимум, чего они реально опасаются — что нагрянут городовые и ячейку со скандалом разгонят по домам.

Людям интересен сам процесс, щекочущая нервы таинственность, а вовсе не потому, что они действительно идеологически накачаны и готовы с оружием в руках вершить революцию. Нет, как раз таки отсюда, из прокуренных рабочих казарм и грязных цехов, никакой революцией пока даже не пахнет. Вся она сейчас бродит исключительно в горячих головах разночинцев да столичной интеллигенции. В тех же рядах народовольцев настоящих фабричных рабочих — жалкие крохи, они еще не представляют собой сколь-нибудь серьезной, самостоятельной политической силы.

Да и насколько я помнил из своего прошлого-будущего, вся та Великая революция, по крайней мере, вооруженный Петроградский переворот семнадцатого года — это на девяносто восемь процентов штыки бунтующих солдат и матросов столичного гарнизона. А широкие рабочие массы по-настоящему втянули в этот кровавый водоворот значительно позже, когда уже пошла беспощадная тенденция к полному переустройству общества.

Было отлично видно, что Скороход только умело притворяется никчемным, маленьким человеком. Судя по всему, лишь совсем зеленые фабричные ученики да некоторые наивные подмастерья не знают, что на самом деле представляет из себя этот тип. И сейчас мои слова, брошенные прямо ему в лицо на этом тайном сборище, сильно били по его тщательно выстроенной репутации.

С одной стороны, мне совершенно не хотелось наживать в его лице опасного врага. Судя по витающему в прокуренном воздухе напряжению, здесь зарождалось такое жесткое идеологическое противостояние, которое впору было бы сравнить с грядущей борьбой Сталина и Троцкого. Но, с другой стороны, оставаться серой мышью? Сидеть в углу, покорно сложив руки, и лишь восторженно внимать речам одного-единственного человека, позволяя ему безнаказанно упиваться своей властью над неокрепшими умами мастеровых? Нет, этого не будет.

И пусть я испытывал к Скороходу определенную долю благодарности за то, что он не так давно выручил меня и не отдал на расправу околоточному надзирателю… Сейчас в голову всё навязчивее закрадывалась холодная мысль: а не было ли всё то чудесное спасение тонко разыгранным спектаклем, чтобы крепко привязать меня к себе? Хотя, наверное, я просто дую на воду. Ищу черную кошку в темной комнате, не понимая, что эта мурка давно уже покинула помещение.

— Класс рабочих сейчас не настолько развит и сплочен, чтобы можно было всерьез говорить о захвате власти, — ровным, тяжелым тоном произнес я, оглядывая присутствующих. — А всё остальное, если оно не ведет к реальной смене власти, не имеет никакого практического значения. Вот ответьте: что вы будете делать, если фабрикант-капиталист просто откажется уменьшать рабочий день до десяти часов?

— Стачка… забастовка, — робко выдал один из присутствующих мастеровых явно уже звучавшие на подобных подпольных собраниях заученные слова.

Сказал он это тихо, я бы даже отметил — затравленно. Боятся еще русские люди выходить на открытые бунты, стачки и прочие противостояния с хозяевами. Да что там говорить, они будут панически бояться делать это даже в феврале 1917 года, ровно до тех пор, пока кровавая стихия не накроет толпу с головой и не станет окончательно ясно, что царская власть оказывается абсолютным импотентом. И вот только тогда начнется то самое бессмысленное и беспощадное месиво, когда вчерашний забитый человек примется яростно вымещать свои вековые страхи на ком попало.

Но сейчас власть таковой, слава богу, совершенно не кажется. Идет достаточно бурное, пусть и скрипучее, развитие фабричной промышленности. И хотя Российская империя технологически еще глубоко позади передовых европейских стран, у нее имеются все шансы подняться. Не так уж давно отшумели победоносные турецкие кампании, где наши войска чудо как хороши были — только что в сам Константинополь не вошли. И после горькой памяти о Крымской войне эти виктории до сих пор имеют для народа огромное духоподъемное значение. Идут успешные военные походы в Средней Азии, прирастая империю новыми территориями.

Так что сейчас Россия выглядит в глазах обывателя мощнейшим, непоколебимым гигантом, свалить которого не под силу никому. Да и сам монументальный образ большого, широкого в кости и сильного, как таежный медведь, императора Александра III играет на пользу всей государственной системе. Против такого сурового царя-гиганта не забалуешь.

Да и с престолонаследием вроде бы всё в полном порядке. Ну да, что-то там балует по молодости цесаревич Николай Александрович, но кто из великих князей не чудил по юности? Подрастет, остепенится. Батюшка-то его еще в самом соку, силен как бык, ему и сорока пяти лет нету. Будет время подготовить наследника должным образом и передать империю в надежные руки.

— Вот тебе, Прохор, и партийное поручение от товарищей, — торжественно объявил Скороход, словно припечатал. — Раз ты всё так складно расписал, всё это ты и должен довести до начальства. От лица нашего коллектива.

Я мысленно хмыкнул, ни единым мускулом на лице не выдав эмоций. Честно говоря, к подобному повороту я был морально готов. Очень удобно бросать меня сейчас грудью на амбразуру. Я даже не удивлюсь, если меня вообще позвали на эту тайную сходку исключительно с одной целью: найти грамотного дурака, который не побоится пойти к конторским и выложить им на стол требования. Эдакий расходный материал-переговорщик. А остальные «сознательные борцы» будут в это время трусливо прятать глаза и отворачивать головы в сторону, случись мне попасть под штрафы или увольнение.

— Хорошо, товарищи, я выполню это! — твердо, глядя прямо в глаза Скороходу, ответил я. — Но при одном нерушимом условии. Я пойду в контору только после того, как вся следующая неделя будет отработана именно так, как я вам сейчас расписал. Чтобы за девять часов все до единой нормы были выполнены во всех наших цехах. И вот тогда, в пятницу или в субботу, я сам схожу к начальнику и доложу об этом. Не убоюсь, не сомневайтесь. Но запомните крепко: если хоть кто-то сорвет нашу договоренность, если в цехах не будет идеальной чистоты, если кто-то провалит то задание, которое дает начальство — сделка отменяется. Нет никакого смысла идти качать права с пустыми руками. Ибо для того, чтобы жестко требовать уступок от других, нужно сначала стать беспощадно требовательным к самому себе.

— Подводя итог, скажу честно, товарищи, — я обвел спокойным взглядом притихших мастеровых. — Мы вполне можем устроить внутри своего цеха всё то, о чем вы здесь так горячо спорите. Просто подождите и посмотрите, что у нас начнет делаться. Если выйдет по-моему, то ничто не помешает нам всем договариваться с заводским начальством напрямую, без бунтов. Тем паче, что нынче директором завода стал человек от станка, практик от производства, а не от пустой болтовни и торгашества.

Я замолчал, медленно поднялся со скрипнувшего стула и одернул свой старый, потертый пиджак. Ничего, завтра я уже буду выглядеть совершенно иначе, по новому статусу.

Посмотрел на Скорохода, тот был в сомнениях. С одной стороны, он дал мне слово, он меня и привел. Но по всей видимости, Я могу перехватить у него лидерство. Вот так, пустили лиса в курятник.