Калуга. Главные паровозные мастерские.

16 мая 1887 года

— От пустых разговоров — к реальному делу! Вот что я вам предлагаю, — чеканя слова, произнес я в повисшей тишине. — Разумеется, от меня никто за пределами этих стен не узнает о том, где я сегодня был. Но если вы вдруг посчитаете нужным выслушать мою позицию еще раз, то знайте: она непреклонна. Идти к большему нужно исключительно мирными способами. Доказывать свою пользу на деле и добиваться своего через мелкие, но реальные уступки от хозяев. Вот когда созреете до этого — тогда и приглашайте меня снова.

Я нахлобучил картуз и под абсолютно гробовое, ошарашенное молчание десятка глоток просто вышел за дверь.

Спускаясь по темной, провонявшей сыростью лестнице, я усмехался. Наверное, для всех оставшихся там, наверху, мой демарш стал настоящим шоком. Еще бы! Тайная рабочая организация, всё обставлено с такой напускной серьезностью, с осторожными оглядками… И тут кто-то берет и просто уходит? Более того, не просто хлопает дверью, а предельно кратко и емко выкатывает им собственную программу легального рабочего общества.

А почему бы, собственно, этому гипотетическому обществу не вырасти со временем во что-то масштабное? Если собираться не в подполье для того, чтобы замышлять кровавое свержение строя, если всячески открещиваться от тех отмороженных бомбистов-народовольцев, что продолжают кидать самодельные снаряды под ноги русским чиновникам…

То у нас есть реальные шансы. Этакий легальный Союз или Согласие рабочего класса и государя императора. Если эту правильную идею вовремя и грамотно вложить в думающие головы, обладающие реальной властью в России, она окажется более чем жизнеспособна. И кто знает, как повернется рулетка истории? Может быть, именно мне в этой реальности суждено возглавить такое движение?

И не вижу никакого противоречия идеологической концепции из трех слов: православие, самодержавие, народность. Не отрицаем Бога, чтим царя-батюшку. Ну и сами из народа, один из столпов империи. Если не ошибиться, края подгладить, отшлифовать, то впролне.

Но грандиозные планы — планами, а пока всё то, что произносилось сегодня на этом сборище, как минимум тянет на крепкую уголовную статью. Пару лет сибирской ссылки схлопотать можно в два счета. И я ни на секунду не удивлюсь, если в самое ближайшее время в этой компашке найдутся те, кто побежит и в подробностях расскажет «кому надо» обо всем, что здесь происходило.

К тому же, политический климат в регионе менялся. Если старый, ушедший на покой губернатор Калужской губернии придерживался весьма вольных, едва ли не либеральных взглядов, то нынешний хозяин губернии — Александр Григорьевич Булыгин — человек совершенно другого склада. Он отнюдь не приверженец либерализма.

Я прекрасно помнил из прошлой жизни, что в иной реальности именно его именем назовут проект «Булыгинской думы» — предельно консервативного органа, созданного лишь для вида и почти полностью растерявшего свои первоначальные функции, задуманные при создании Государственной Думы. С таким управленцем шутки с подпольем плохи.

Я шагал домой по неровной мостовой, ежась от ночной прохлады. В голове крутилась прагматичная мысль: если тайная полиция всё же возьмется за этот кружок вольнодумцев, то любой толковый следователь непременно наткнется на тот факт, что я демонстративно покинул общество. Более того, я открыто предлагал иное — мирное сосуществование с государством. По логике вещей, репрессивная машина не должна меня затронуть.

Но стоит ли полагаться на логику жандармов?

Я замедлил шаг в темноте улицы. Возникла донельзя циничная мысль: а может, мне не ждать, пока кто-то сдаст нас всех? Может, пойти и сообщить обо всем первым?

Вот ей-богу, самое рациональное, что можно было бы сделать прямо сейчас — это пойти прямиком к жандармам и спокойно сообщить о том, что существует такой вот занятный кружок по интересам, способный в любой момент перерасти в полноценную террористическую ячейку. Ведь механика подполья проста: достаточно лишь крепко повязать людей кровью. Затянуть в серьезное дело, подбить кого-то одного кинуть бомбу под карету — и замешаны окажутся абсолютно все.

Вчерашние болтуны мгновенно превратятся в затравленных террористов. Морально-этические принципы схлопнутся, и человек начнет судорожно искать любые радикальные идеи, чтобы заполнить образовавшийся вакуум и хоть как-то оправдать собственное кровавое ничтожество.

Однако в России рациональных людей не любят. Доносчику — первый кнут. На этих бескрайних просторах Евразии испокон веков ценится душа, «правильное» отношение к людям, а не сухая буква закона. Здесь во главу угла ставят вопросы какой-то высшей, часто иррациональной справедливости, а не параграфы уложения о наказаниях. Здесь ищут не Свободу, а Волю. Стукачей тут презирают даже те, кому они служат.

Мои размышления оборвались мгновенно. На подходе к дому я не просто насторожился — я всем нутром, по едва заметным признакам понял, что что-то не так. Глаз выцепил деталь: небольшая бумажка в верхней части дверного косяка — мой незаметный сторожок, своего рода печать — была сорвана. Значит, кто-то проходил внутрь. И никто иной, кроме как мой враг, сделать этого не мог.

Местным беспризорным мальчишкам было строго-настрого запрещено приближаться к самой двери моего жилища, не говоря уже о том, чтобы заходить внутрь. Я платил им исключительно за то, чтобы они наблюдали за домом со стороны.

Рука машинально скользнула в карман. В этот момент из густой вечерней темноты бесшумно вынырнул рослый парень. Присмотревшись, я понял, что по габаритам он мало чем уступает мне, а по годам, возможно, даже чуть постарше привычной уличной шпаны. Раньше этого парня в прикормленной мной банде я не видел. Впрочем, удивляться не приходилось: слухи разлетались быстро, и уличная банда стремительно ширилась, как только местная босота смекнула, что здесь можно легко и регулярно получать звонкую копейку за непыльную работу дозорного.

Кивнув парню, который всем своим видом показывал, что готов доложить обстановку, я параллельно продолжал выстраивать в голове многовекторную схему своих действий.

Выходило, что мне нужно работать сразу в нескольких направлениях. С одной стороны, если история с кружком получит продолжение, нужно брать инициативу в свои руки и плотно работать в этом объединении. Пробовать развернуть ситуацию с рабочим движением в сторону жесткой лояльности к верховной власти.

Я, как человек из другой эпохи, искренне считал, что только в монолитно сплоченной стране, находящейся под постоянной угрозой внешних врагов, возможно серьезное индустриальное и экономическое развитие. А внешних врагов России занимать не приходится — они были, есть и будут всегда. Если же их вдруг не окажется, умная власть должна их грамотно придумать. Иначе, без внутреннего согласия и единого вектора, одна часть общества неизбежно и кроваво пожрет другую.

Но разве не может быть такого, что в империи появится мощное рабочее движение, преданное лично государю? Царь-батюшка, видя эту колоссальную силу, понимая, во что превращаются агрессивные пролетарские стачки там, за границей, просто обязан прагматично поощрять такой лояльный Союз. Дать им легальный статус в обмен на порядок.

А следовательно, быт рабочих начнет налаживаться, заработок — расти без всяких революций. Хотя, если говорить откровенно, хороший мастеровой уже и сейчас получает настолько неплохо, что я мог бы сравнить уровень его жизни разве что с сытыми семидесятыми годами в Советском Союзе. И то — когда я сам уже работал по высокому шестому разряду, был мастером производственного участка, а потом дослужился и до начальника цеха. Высококвалифицированный рабочий в России живет достойно, в отличие от чернорабочих. Именно на эту рабочую аристократию мне и нужно делать ставку.

Второе, не менее стратегическое направление, которое мне предстояло развивать — это работа с беспризорной молодежью. Создать эдакий прообраз будущей советской «Республики ШКИД». Ведь если этим отчаянным, юрким пацанам, которые сейчас по малолетству промышляют воровством, а завтра с кистенем пойдут в откровенные разбойники, дать твердую почву под ногами… Если научить их легально зарабатывать честную копейку и дать реальную надежду на будущее — они никогда в жизни не встанут на криминальную дорожку.

Я уже сейчас это отчетливо вижу. В прикормленной мной уличной банде набралось порядка трех десятков парней самого разного возраста: от сопливых мальцов до угрюмых подростков. Девчонок, правда, среди них не было. Если я не упущу эту стаю, то, пусть и не факт, что все они станут праведниками, но как минимум на пару десятков матерых бандитов в этой стране точно станет меньше. А это значит — меньше грязных денег уйдет в воровскую тень, меньше будет жестоких убийств, глухих грабежей и той липкой социальной напряженности, которая возникает, когда честный человек боится пройти по ночному переулку, рискуя напороться на нож откровенных подонков.

— Кто в доме? — тихо, но жестко спросил я у пацаненка.

Тот испуганно дернулся. Он не сразу меня заметил — видать, прикемарил на ночном холоде, но сейчас поспешно вылез из своей засады, оборудованной за грудой старых досок, служившей своеобразным пунктом наблюдения за моим крыльцом.

— Немой приходил, — торопливо, сбиваясь на полушепот, доложил пацан лет четырнадцати.

Я подобрался. Но смешанные чувства были, но только, я бы сказал, что и не столько, ощущение тревоги и опасности.

— Пришел и ушел? — уточнил я, внутренне начиная даже радоваться такому удачному обстоятельству.

Парень часто закивал, шмыгнув носом.

— Но ты же явно спал на посту. Может, проспал, и после него еще кто-то внутрь зашел? — с нажимом спросил я.

От этого вопроса пацан откровенно струхнул. Ночное и дневное бдение возле моего дома, по нашему строгому уговору, стоило полтинник — пятьдесят копеек в сутки. Как именно они будут распределять эти деньги на двоих или троих дозорных — меня совершенно не волновало. Главное, что за этот полрубля в нынешних реалиях можно было вполне сносно кормить большую семью пару дней. Конечно, если вопрос стоял в том, чтобы просто не помереть с голоду на пустых щах, а не жрать от пуза мясо.

Так что для босоногих ребят это был колоссальный заработок. И выстроенная мной «сигнализация» была вполне способна сработать как надо. Пацаны должны были предупредить меня условным свистом или откровенными криками. Была даже жесткая договоренность: если кто-то чужой сунется к двери, когда я подхожу — кинуть в незваного гостя комком грязи, заставить его выругаться, обернуться на шум, в общем — заставить потерять бдительность, пока я бью. Меня сейчас тревожило другое: сколько времени я еще смогу оплачивать свою безопасность из тающих запасов?

— Не… ну а кто еще придет-то, если он ушел? — забормотал мальчишка, оправдываясь. — Не остался же он в доме. Ты ж сам, Прохор-Паровоз, говорил следить, чтоб так никто не поступил.

— Ты мне попыхти еще тут… паровоз, — пробурчал я, словно старый дед.

Три дня об этом Немом не было ни слуху ни духу. В нашей прошлой стычке я его не убил, так, лишь серьезно поцарапал. Но рана была пустяковой, и на следующий же день — да что там, в тот же самый день! — этот опытный душегуб вполне мог продолжить за мной охоту.

Отпустив мальчишку нетерпеливым жестом, я бесшумно поднялся на крыльцо. Встал сбоку от дверного косяка, рука привычно скользнула к оружию. Взялся за ручку и плавно, буквально на дюйм, приоткрыл дверь.

И тут же, повинуясь звериному инстинкту, захлопнул ее обратно.

Дома кто-то был. Я не увидел, я почувствовал это кожей: по едва уловимому изменению сквозняка, по чужому, спертому запаху, потянувшемуся из темной щели, и по той напряженной, неестественно звенящей тишине, которая бывает только тогда, когда внутри кто-то затаив дыхание ждет твоего шага через порог.

Я бесшумно вытянул из правого сапога нож — он всегда был при мне, скрытый до поры. Затаив дыхание, медленно, миллиметр за миллиметром, начал приоткрывать дощатую дверь.

В щель ударил ровный, теплый свет. Я нахмурился: внутри горела не коптящая лучина, а настоящие свечи! Те самые, что я берег на редкий праздник или приём важных гостей. Сам бы я ни за что не стал палить этот ценный припас, предпочитая обходиться дешевой щепой.

Дверь поддалась шире, и взору открылась наглая картина. За столом сидел хмурый, даже злой человек. В его пальцах тускло блестело лезвие — чужой, явно не мой нож… А на досках перед ним лежала нарезанная колбаса и краюха хлеба. Мои колбаса и хлеб!

Я шагнул внутрь, крепче сжав рукоять — Какого чёрта ты тут делаешь?

Конец 2 книги.

Друзья, спасибо, что с были с этой истории. Еще ничего не закончилось, есть враги, но уже есть и друзья; цели и понимание, как их достигать. Вот тут ссылка на следующий том:https://author.today/work/604573