Калуга. Главные паровозные мастерские

мая 1887 года

— Прохор… А я ведь слышал, как ты сейчас с инспектором-то разговаривал. Как так получается? И что, тебе за это совсем ничего не будет? А так можно? — засыпал меня вопросами Ульян, затравленно озираясь, словно ожидая немедленного появления фабричной полиции.

Хотя такой и не было, но, допустим околоточного, который должен присутствовать на заводе.

Для Ульки, выросшего в рабочей среде, говорить в таком тоне с власть имущими — чистой воды безумие. Вот только эти господа в ведомственных мундирах далеко не небожители. Сплошь и рядом они не обладают настолько стальным характером, чтобы их стоило всерьез бояться. Достаточно показать жесткость, свои возможности и непоколебимую решимость — и куда только девается вся их чиновничья напыщенность и спесь. Они не привыкли получать отпор от тех, кто стоит ниже, зато в совершенстве освоили науку гнуть спины перед начальством.

— Я думаю, Ульян, тебе нужно прямо сейчас постараться забыть всё, что ты здесь слышал. Лучше побольше занимайся делом и становись хорошим подмастерьем, — спокойно заметил я.

Паренек лишь растерянно кивнул. В его картину мира подобная сцена не укладывалась совершенно. Она ломала устои, господствующие не только в голове этого подростка, но и во всем российском обществе нынешнего времени.

Хотя, если признаться честно… Там, в моем покинутом будущем, несмотря на стертые сословные предрассудки, суть людей не сильно изменилась. Одни точно так же гнули спины перед другими, чтобы потом отыграться на менее удачливых, с удовольствием наблюдая, как те пресмыкаются перед очередным изворотливым карьеристом.

Я остался стоять на месте, возле массивных дощатых ворот склада, вдыхая въевшийся в кирпич запах угольной гари. Наслаждаясь своей маленькой победой, я одновременно прикидывал: нужно этот склад как-то скрытно вскрыть. Внимательно высматривал, что там может оказаться этакого полезного. Того, что принесет реальную пользу заводу, но в то же время — и я этого не скрывал — будет прибыльно для меня. И речь не всегда о хрустящих рублях. Правильное отношение нужных людей — это тоже капитал. Который при удачном стечении обстоятельств отлично монетизируется.

Самое главное, что тот, кто запретил мне находиться на территории завода, ретировался, и никто так и не пришел, чтобы взять меня под микитки да вышвырнуть за ворота. Значит, я могу оставаться внутри. Значит, могу дождаться ведущего инженера и проработать с ним всё дальше. Причем не только ту новую сцепку, чертежи которой он, как я рассчитывал, уже отдал в работу литейному цеху. Скоро отлитые детали поступят для дальнейшей обработки уже к нам, в механосборочный цех. Нужно форсировать события, иначе моя задумка с тем, как быстро продвинуть это изобретение, попросту увязнет в местной нерасторопности.

Оставалось ждать. И был повод, чтобы вновь напомнить о себе ведущему инженеру. И если в этот раз он начнет, вернее продолжит, меня игнорировать, то уже были мысли пойти к конкурентам и сделать то, что должно. В конце-концов для России не особо важно, на каком русском заводе будет презентовано изобретение. Не хотелось бы, ощущения, что это словно бы предательство. Однако… вариант рабочий.

* * *

Калуга. Кабинет губернатора.

В просторном кабинете пока еще действующего калужского губернатора воздух, казалось, наэлектризовался до предела. Хозяин кабинета сидел и смотрел на человека, кто сменит его, буквально на днях.

Тайный советник Константин Николаевич Жуков, пока еще губернатор, человек в летах, в последнее время несколько растерял тот юношеский пыл, с которым когда-то прибыл вытаскивать губернию из упадка. Устал. Еще и болезни… И как только в Петербурге это заметили? Или смена власти связана не с этим?

И ведь, что характерно, Жуков вытащил губернию из полного упадка. Да что там, Калуга при нем действительно расцвела. Телефон провели, парковую зону сделали, канализация, электричество — даже уличные фонари появились.

Напротив него, в глубоком кресле для посетителей, сидел человек, стоящий на одну ступеньку ниже в Табели о рангах — действительный статский советник Александр Григорьевич Булыгин.

Этот относительно молодой, но уже заматеревший чиновник был сущим бюрократическим волком. Он рвался вперед, одержимый амбициями, метя как минимум в министры, а то и в кресло главы русского правительства. И искренне верил, что преград для него не существует.

Свое назначение в Калугу Булыгин воспринимал не как почетную ссылку, а как важнейшую проверку под лупой. Считаясь чиновником новой формации — дающим жесткий результат, кристально честным и не берущим на лапу, — он понимал: если всё пройдет гладко, в петербургских кабинетах найдутся высокие покровители, которые потянут его на самый верх.

А ворваться в столичную элиту можно было хоть на собственных, хоть на чужих костях. Прагматичный Булыгин предпочитал чужие. И для резкого карьерного старта не было ничего лучше, чем вытащить на свет ворох недоработок старого губернатора, дни которого на этом посту были уже сочтены.

Жуков знал о грядущей отставке, но даже в страшном сне не предполагал, что сменщик пренебрежет всеми нормами негласного этикета. Не предупредив за положенные этикетом пару недель, Булыгин свалился на голову, как снежный ком с крыши. Строить иллюзии не приходилось: он, словно ревизор, прибыл заранее именно для того, чтобы нарыть как можно больше аппаратной грязи.

— Так как вы решили поступить с попыткой срыва важнейшего императорского заказа на паровозном заводе? — нарушил тяжелую тишину Булыгин, впиваясь в Жукова цепким, холодным взглядом.

— Вы, Александр Григорьевич, верно, еще просто не успели разобраться, с чем и с кем вам предстоит здесь служить, — елейным тоном отозвался Жуков. Он внутренне ликовал, поймав наглого сменщика на незнании матчасти. — Никакому «паровозному заводу» императорский заказ не поступал. Он поступил в Главные паровозные мастерские. Почувствуйте разницу.

Булыгин даже не моргнул.

— Вы вызвали к себе начальников этих… Главных паровозных мастерских? — голос действительного статского советника лязгнул металлом. Булыгину была безразлична игра слов про заводы и мастерские. — Прямая воля Его Императорского Величества заключалась в том, чтобы ни один казенный заказ, касающийся железных дорог, не был просрочен или выполнен недобросовестно! Строительству путей сообщения нынче уделяется самое пристальное внимание короны. И вы не могли этого не знать. Как же вы допустили подобный разгул, я бы даже сказал — разбой, на предприятиях, вверенных вам для попечения и инспекции⁈

Жуков сидел с идеально прямой спиной, чувствуя, как внутри закипает глухая старческая ярость. Он отчетливо понимал: все его многолетние заслуги, все видные успехи по обустройству губернии — всё это забыто. Перечеркнуто в один миг, раз этот столичный выскочка смеет так разговаривать с ним, с уважаемым тайным советником. Это было не по чину. Не по рангу. Но Булыгин откровенно шел напролом.

Но чем ответить наглому ревизору, у пока еще действующего губернатора нашлось. Жуков прекрасно понимал: Булыгин — кто угодно, но только не креатура Сергея Мальцева, всесильного промышленника, чья финансовая империя опутала не только Калужскую губернию, но и соседние.

Мальцев влиял на всё: от движения огромных капиталов до политических настроений в обществе. И если сейчас, напоследок, жестко макнуть зарвавшегося фабриканта в грязь, можно смело предполагать, что отставка самого Жукова пройдет гладко. Глядишь, еще и с оркестром проводят, под хвалебные речи и глубокие поклоны губернского дворянства за былые заслуги, а не вышвырнут по-тихому с волчьим билетом.

Мол, старый губернатор — борец за правду. Что он смог приструнить капиталы. Сейчас такая тенденция в России — борьба с казнокрадством. Бессмысленная и беспощадная.

Жуков резким движением схватил со стола бронзовый колокольчик и, не сумев скрыть нервную дрожь в пальцах, несколько раз с силой им тряхнул. Резкий звон разорвал тяжелую тишину. Массивные двери кабинета тут же распахнулись, и на пороге возник верный помощник, вытянувшийся по струнке, являя офицерскую выправку. Но был одет в гражданскую одежду.

— Зови этих голубчиков сюда, — процедил Жуков, решив напоследок продемонстрировать, кто в этих стенах всё еще истинный хозяин. Он даже позволил себе откинуться на спинку кресла и развалиться в нем настолько по-хозяйски, что это граничило с прямым нарушением строгого чиновничьего этикета.

Александр Григорьевич брезгливо поморщился от столь откровенного моветона, но быстро взял себя в руки. Тонкие губы Булыгина тронула легкая усмешка: он прекрасно читал оппонента и воспринимал эту браваду почти бывшего губернатора исключительно как жалкое лицедейство от собственного бессилия.

В кабинет тяжелым шагом вошли двое. Первым — господин Скорняков, директор тех самых Главных паровозных мастерских. Следом за ним, держась чуть позади — один из старших управляющих финансовой империи Мальцева. Сам магнат, обладая звериным чутьем и прекрасно понимая, какая экзекуция готовится в кабинете начальника губернии, под благовидным предлогом сослался на нездоровье и визита избежал.

Еще не хватало, чтобы его, Мальцева, публично отчитывали! Да и портить отношения с новым, по слухам — весьма жестким и принципиальным столичным губернатором Булыгиным, промышленник категорически не желал. Ему было куда выгоднее выстроить с чистого листа связи с новой властью на территории, которую магнат привык считать своей личной вотчиной.

«Может так и лучше…» — подумал Жуков. — «Мальцев показал неуважение новому губернатору. Будет бой.»

— Господин Скорняков! Требую от вас незамедлительно, железной рукой навести порядок во вверенных вам мастерских! — между тем, суровым, безапелляционным тоном грянул Жуков, нависая над столешницей.

Булыгин, глядя на это, лишь мысленно хмыкнул. Уж кому, как не ему, петербургскому интригану, был знаком этот избитый канцелярский прием: когда начальник кричит, багровеет, громыхает на весь коридор, а на деле — никого не наказывает и проблемы не решает. Так, погрозил пальчиком нерадивому дитяти, пустил пыль в глаза, и только.

Скорняков покорно склонил голову, готовясь переждать привычную бурю. Но Жуков, бросив короткий взгляд на Булыгина, вдруг всё понял. На мякине этого молодого волка не проведешь. Дешевый спектакль не сработает.

— Господин Скорняков, — голос Жукова внезапно упал на октаву и зазвенел льдом. — За допущенную халатность вы немедленно отстраняетесь от должности начальника Главных паровозных мастерских. Временно исполняющим обязанности с этой минуты назначается ваш заместитель, ведущий инженер.

Почти новый губернатор, услышав это, скупо, но вполне одобряюще кивнул.

«Вот же шельма столичная, далеко пойдет…» — с тоскливым восхищением подумал Жуков.

А Булыгин, уже успевший досконально изучить расклады во вверенной ему губернии, внутренне торжествовал. Только что чужими руками он безжалостно разворошил опасный осиный улей. Скорняков был верным человеком Мальцева, они сидели на жестких теневых договоренностях. Сейчас старый губернатор взял всю аппаратную грязь на себя: публично уволил ключевую фигуру промышленника. Дело сделано. А завтра в этот кабинет полноправным хозяином войдет он, Булыгин — эдакий строгий, но справедливый спаситель. Он не станет возвращать всё как было, нет. Он просто изящно подстроит пошатнувшуюся мальцевскую империю под свои собственные нужды.

— Благодарю вас, Константин Николаевич. Вы всё сделали абсолютно правильно, — гладко произнес Булыгин, поднимаясь с кресла и застегивая пуговицу вицмундира. — С меня причитается. Не желаете ли отобедать со мной в ресторации?

Старый губернатор тяжело посмотрел на своего молодого преемника.

— Ком в горле застрянет, — глухо ответил Жуков, отворачиваясь к окну.

* * *

Главные паровозные мастерские.

Не только я околачивался у проходных ворот мастерских. Такие экстренные, внеурочные вызовы заводского начальства «на ковер» к губернатору никогда не проходили бесследно, и рабочий люд нутром чуял надвигающуюся грозу. Народ волновался, кучковался в курилках, тревожно обсуждая новости сквозь кашель и едкий махорочный дым.

И дело было вовсе не в горячей любви к начальству. Ведущего инженера мастеровые еще кое-как уважали, хоть и недолюбливали за чрезмерную въедливость и скрупулезность к чертежам. А вот директора, господина Скорнякова, откровенно презирали.

Сперва, только заступив на должность, он рьяно взялся за дело, даже выбил для Калуги этот самый важнейший императорский заказ на паровозы. Но потом резко остыл. Рабочие люди ведь не слепые — они прекрасно видят и наглое воровство, и равнодушие к производству.

Взять тех же цеховых мастеров — Эраста и прочих надсмотрщиков. Появлялись в цехах только к гудку: в начале и в конце смены. На качество выточенных деталей даже не смотрели, отмахивались. Начинали бегать и орать, только когда шел откровенный, масштабный брак, за который могли строго спросить сверху.

Такое отношение быстро расхолаживает. Уж такова парадоксальная русская душа: с одной стороны, мы не любим тех, кто держит нас в ежовых рукавицах и требует дисциплины, но с другой — еще больше презираем слабаков, которые не умеют навести жесткий порядок в собственном хозяйстве.

— Никак случилось чего? — начали тревожно шептаться мужики, когда начальственная пролетка въехала на заводской двор.

Из нее грузно вывалился Скорняков. Лицо теперь уже бывшего директора было искажено злобой и каким-то жалким бессилием. Следом за ним, хмурый и мрачный как туча, спустился ведущий инженер.

Да уж, подходить к нему сейчас, под горячую руку — затея рискованная. Но он, чай, не барышня кисельная, чтобы его жалеть. На территории мастерских прямо в эту минуту лежит настоящий воровской клад, в то время как простым подмастерьям и рабочим у станков катастрофически не хватает нормального инструмента и расходников.

Я выждал немного времени. Заметив, как из конторы конторщики спешно выносят какие-то коробки и узлы с вещами, а сам Скорняков, не прощаясь, стремительно покинул предприятие, я понял: смена власти свершилась окончательно. Пора.

Я направился в административный корпус. Преград на пути не оказалось, секретари куда-то испарились. Коротко постучав в тяжелую дубовую дверь, я шагнул в кабинет.

— Не до тебя сейчас, пошел вон! — в сердцах рявкнул ведущий инженер, даже не поднимая головы от раскиданных по сукну стола бумаг.

— Как скажете, — спокойно ответил я, не сдвинувшись с места. — Но, может, тогда изволите сразу послать за жандармерией? Чтобы господа в синих мундирах сами оценили масштаб хищений. И не нужно со мной так говорить. Надо? Пойду вон. У меня много задумок. Прозорливый начальник поймет, что деньгами пахнет, славой…

— Ты меня стращать будешь? Мало мне! — пошел ведущий инженер на попятную.

— Нет, не буду. Прошу великодушно простить.

Инженер замер. Опять слова не соответствуют внешнему виду?

Но я невозмутимо продолжил:

— Я тут обнаружил неучтенный склад прямо на территории мастерских. Инструмент, дефицитные материалы и всё прочее, что явно намеревались вывезти и продать налево.

Глаза инженера медленно полезли на лоб. И без того взвинченный до предела после тяжелого разговора у губернатора, он теперь просто вспыхнул яростью, как плеснутый на угли керосин.

— Ты… Если думаешь, что принес толковый чертеж, который нам в будущем сгодится, то теперь я тебе по гроб жизни должен⁈ — сорвался он на крик, тяжело опираясь кулаками о столешницу.

Я выдержал этот бешеный взгляд и не повысил голоса ни на полтона.

— Господин ведущий инженер. Просто пройдемте со мной. Вы сами всё увидите.

Он грузно поднялся из-за стола, скрипнув кожей кресла, и вплотную поравнялся со мной.

— Веди. Но учти: если ты меня попросту по пустякам тревожишь — вышвырну с завода ко всем чертям. И не посмотрю, что ты, может, единственный на все мастерские, кто умеет чертежи правильно вычерчивать.

Через двадцать минут мы стояли перед вскрытым тайником. Глаза ведущего инженера и без того всегда были навыкате, но теперь, казалось, вот-вот окончательно выпадут из глазниц. Он ошарашенно смотрел на ящики с дефицитным казенным инструментом и латунные детали, скрытые в полумраке старого склада. Подобная реакция красноречивее любых слов доказывала: инженер не был в доле и действительно не подозревал о масштабах воровских схем, опутавших завод.

Признаться, у меня прямо камень с плеч свалился. Даже проживая вторую жизнь, тяжело осознавать, что тебя окружают сплошь лживые, меркантильные и вороватые люди. Да, мало честности в нашем суровом мире. Но она есть. И пока эти крупицы хорошего существуют, пусть и уступая людской гнили, этот мир окончательно не сгинет.

— Ты знаешь, кто всё это здесь складировал? — мертвецким, замогильным голосом произнес инженер. Казалось, сейчас заговорила сама преисподняя, готовая жестоко карать виновных. — И почему я уверен, что знаешь?

— На ком шапка горит, тот отсюда первым и сбежал. Думаю, что это Эраст, — ответил я.

Я сознательно указал на надсмотрщика, желая хотя бы на время отвести карающий молот от головы отца Элеоноры — девушки, которая мне действительно нравилась. И нет, дело было не в том, что я внезапно стал таким уж добрым. Я по-прежнему считал, что вор должен сидеть в тюрьме. Но если уж я решил во что бы то ни стало пробиться наверх и быть рядом с Элеонорой, тут хороши все средства. В том числе и такие, где мне придется негласно шантажировать ее нечистого на руку папашу. Иначе я вообще ничего не добьюсь и так и буду биться рыбой об лед.

Определенно, не того на заводе прозвали Паровозом. Сейчас именно ведущий инженер натужно пыхтел, багровел лицом и практически осязаемо пускал дым из ноздрей.

И, как мне показалось, наступило самое подходящее время для того, чтобы предложить ему одну серьезную авантюру.

— Господин ведущий инженер, — выдержав паузу, ровно произнес я. — А как вы отнесетесь к тому, чтобы нам устроить показательное крушение поезда?

Он поперхнулся воздухом и замер:

— Что⁈

— Я предлагаю устроить крушение поезда, — прежним, совершенно невозмутимым тоном повторил я.

От автора:

Известный доктор умирает, чтобы воскреснуть в теле молодого спившегося хирурга-неудачника.

Наш мир. Наше время. И Система с диагностическим модулем.

Читайте: https://author.today/reader/509103/4800676