Калуга. Главные паровозные мастерские.

16 мая 1887 года.

— Как это — на завод не пускать? — я в упор посмотрел на сторожа, дежурившего у массивных, клепаных чугунных ворот. — Жесткое распоряжение господина Циммермана-с, — виновато развел руками мужик в потертой тужурке.

Он сочувствовал. Но мне-то какое дело? Не пускают… На родной завод…

В этот момент от будки шагнул околоточный надзиратель. Не тот, с которым у меня на днях вышло открытое недопонимание, переросшее в конфликт, а другой. Незнакомый. В серой шинели с блестящими пуговицами и с тяжелой шашкой-«селедкой» на портупее.

— Иди отсель, Паровоз. Пыхти нынче в ином депо, — грозно пробасил служивый, положив ладонь на эфес.

Впрочем, в его басе сквозила не столько личная злоба, сколько казенное служебное рвение. Видать, новенький. Из отставных армейских унтеров, что держатся за теплое полицейское место обеими руками и ногами, ревностно отрабатывая жалованье.

Я не стал лезть на рожон. Какой в этом смысл? Молча отошел в сторону. Свернув с мощеной мостовой на обочину, густо усыпанную угольным шлаком, я подошел к раскидистому тополю. Ствол его был покрыт липкой заводской копотью. Прислонившись к коре, я прислушался к утробному уханью парового молота, доносившемуся из-за кирпичных стен цеха. И такая тоска… так хотелось на работу!

Сперва, чего уж там греха таить, накатила глухая безнадега. А следом за ней — жгучая, едкая обида. Неужели дирекция не видит и не понимает, сколько я для них сделал? И где, черт возьми, Николай Иванович? Неужели ведущий инженер завода не отслеживает судьбу меня, проекта сцепки вагонов, и даже не удосужился проверить, почему меня нет у кульмана или у токарного станка?

Хотя… А что стоит Николаю Ивановичу втихую присвоить мои чертежи? Жадность до чужих патентов и чужой славы частенько просыпается даже в тех людях, которые на первый взгляд кажутся приличными инженерами. Тщеславие никто не отменял, как и банальный денежный вопрос.

Очень хотелось верить, что я ошибаюсь на его счет. Что он просто не в курсе моей утренней дисквалификации.

Но с чего вдруг сам Циммерман так на меня взверился? Разгадка напрашивалась только одна: кто-то из конторских крыс увидел мои обнимашки с Эллой и услужливо донес наверх. В таком случае шестеренки механизма идеально вставали на свои места. И проще уволить меня, чем решать проблему иначе.

Но… вот тут надежда посетила меня. Раз он так волнуется, может и Эллеонора что-нибудь эдакое отчебучила, или больше того, проговорилась? Думает обо мне? Запретный плод влюбленности в простого работягу тяготит?

Я достал папиросу, покрутил ее в руках. Нет, не курю и не думаю даже пристращаться к этой пагубной привычке. Но и в прошлой жизни, когда я бросил, часто доставал сигарету, нюхал табак, крутил ее в пальцах и часто в такой вот момент приходили яркие мысли, решения многих проблем.

Поразмыслив пару минут с холодной головой, я пришел к выводу, что Циммерман — не такая уж птица высокого полета, чтобы я перед ним трепетал. Я тут уже к ногтю прижал, очень хотелось мне в это верить, Буримова. А он казался куда как более сильным человеком. И Эраст в бегах из-за меня. Так что умный Циммерман может подумать, что связываться со мной себе дороже.

Кстати, мне мальчишки докладывали, что видели свина в Калуге. Узнать бы где он обитает, да стребовать денег. Нет, лучше выдать его полиции. Уверен, что он сойдет за козла отпущения, на которого повесят все грехи, как и диверсию и недоимки, что обнаружатся даже при не самой плотной проверке.

Ну, что он мне сделает Циммерман? В самом крайнем случае — официально рассчитает и вышвырнет за ворота, если поймает на территории. Да и бить меня вряд ли станут: сомневаюсь, что среди заводских мастеров найдутся желающие взять на себя роль вышибал и применить ко мне силу. Как ни крути, но за время работы я заработал в цехах определенный авторитет. Работяги уважают тех, кто умеет на глаз выставить зазор в золотнике и не боится испачкать руки в тавоте.

Значит, нечего стоять и сопли жевать. Нужно действовать.

Я бросил папиросу в лужу с радужной масляной пленкой и пошел вдоль глухого забора по периметру завода. Высокий частокол из толстых, пропитанных вонючим креозотом досок выглядел непреодолимо лишь на первый взгляд.

Я присматривал то самое место, о котором знали абсолютно все мастеровые, да и администрация наверняка догадывалась, но у плотников вечно не доходили руки намертво забить эту брешь. Секретная «калитка» — несколько досок, висящих на одном ржавом костыле, которые можно было бесшумно отодвинуть в сторону. Заходи кто хочет.

Удивительное дело. Может, я просто был не вхож в определенные круги, но не слышал, чтобы через эти потаенные дыры в заборе рабочие массово тащили с завода инструмент или материалы. По крайней мере, я прекрасно помнил из своей прошлой жизни, как это происходило в позднем СССР и в шальные девяностые.

Там философия «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё» возводилась в абсолют. «Несуны» тянули через проходные всё: от мотков медной проволоки до титановых болтов, даже если это никогда в быту не пригодится и продать это на толкучке будет невозможно. Важен был сам принцип: если ты не спёр с родного завода хоть ржавый гвоздь — ты обманутый лох. И даже последнему лоху не приятно, что его таковым считаю, так что пару гвоздей, но домой он приволочет.

Здесь, в этой эпохе, всё работало несколько иначе. Мастеровой люд, вчерашние крестьяне, чтили артельную круговую поруку. Воровать у хозяина в промышленных масштабах без нужды не рисковали — заводская полиция за такое могла и ребра пересчитать в околотке. Да и менталитет был несколько иным. И кроме того, даже если ты что-то домой и проволочешь, то не продашь. Ибо это, как злостно согрешить.

За углом, там, где под клепаными воротами на территорию завода уходила заводская железнодорожная ветка, деревянная ограда заметно обветшала. Несколько толстых досок были оторваны, а парочка соседних болталась на честном слове, удерживаясь на одном заржавленном костыле.

Я юркнул в слепую зону, просунул голову в образовавшуюся щель и осмотрелся. Метрах в ста от меня, на подъездных путях, копошились двое слесарей-наладчиков. Они проверяли свежесобранный маневровый танк-паровоз. Машина утробно гудела под парами и извергала густые белые облака из открытых продувочных кранов цилиндров, работая на холостом ходу. Пахло горячим металлом, сгорающим углем и разогретым цилиндровым маслом.

Никто в мою сторону не смотрел. Я бесшумно прошмыгнул в лаз, отряхнул полы куртки, отошел чуть в сторону на мощеную дорогу и принял максимально независимый вид. Я просто здесь стою, так надо, и вообще — иду по служебной надобности.

Для пущей убедительности я даже направился прямиком к работягам, которые стояли у паровоза, с умным видом глядя на кулисный механизм.

— Ну как, товарищи, дышит машина? — спросил я, подойдя к мужикам вплотную, будто заядлый рыбак, интересующийся утренним клевом. — Дышит, родимая. Славный аппарат вышел, — ответил один, вытирая руки промасленной ветошью. — Тягу отрегулировали, золотники ходят мягко. Сложностей с ним быть не должно.

— Ну и добро, — кивнул я и неспешным, размеренным шагом хозяина направился в сторону кирпичного здания механосборочного цеха.

Между прочим, это уже одиннадцатый паровоз, который выпускается в рамках императорского особого заказа. Оставалось еще четырнадцать, и для их сборки многое готово. Удивительно, но у завода есть шанс выполнить заказ до окончания сроков. А это значит, что потом получить и деньги и новые заказы.

Внутри цеха стоял привычный индустриальный гул. Такой родной! Под высокими потолочными фермами непрерывно вращались длинные трансмиссионные валы, от которых вниз, к десяткам станков, тянулся лес плоских кожаных ремней. В воздухе висела мельчайшая чугунная пыль и кислый запах охлаждающей эмульсии.

— Прохор? — окликнул меня первый же попавшийся на глаза подмастерье, с удивлением уставившись на мое появление.

Я остановился, с преувеличенно шутливой серьезностью обернулся, посмотрел себе за спину, словно ища там кого-то другого, и снова повернулся к парню:

— Да, вроде всё еще Прохор. С утра им был, — работяги, стоявшие у соседних верстаков, сдержанно заржали, оценив фасон.

Матвей Ильич моего появления сам не заметил. Но, видимо, услышав доклад от своего ученика Ульяна, сорвался от станка в самом конце пролета и зашагал ко мне с такой прытью, словно и не был стариком.

— С чего на тебя так Циммерман взъелся⁈ — накинулся он на меня с ходу, да таким тоном, будто обвинял в умышленной поломке парового молота.

— Понятия не имею, Матвей Ильич, — я пожал плечами.

— Ведущий инженер на месте? Не в курсе? — Да тут с утра такое творится! — встрял подошедший следом Ульян, возбужденно размахивая руками.

— Не твоего ума дело, охламон, что тут творится! Шабер в зубы — и марш станину скрести, задание никто не отменял! — рявкнул на ученика мастер.

Когда Ульян, явно обидевшись, но не смея высказывать Матвею Ильичу свое неудовольствие, нехотя ретировался, я шагнул ближе к деду.

— Так что стряслось-то? — спросил я.

— Скорнякова с самого утра к губернатору поспешно вызвали, — заговорщицким полушепотом сообщил мастер. — А потом примчала казенная карета и забрала еще и ведущего инженера. Что они там в управе решают — я не ведаю. Но сказывают, грядет большая и серьезная ревизия. А губернатор наш — мужик крутой, скор на расправу. Того и гляди, а смена начальства будет. На всю же Калугу уже… И воровство у нас, и паровые машины ломают.

Пазл в голове начал складываться. Значит, мне нужно просто тихо отсидеться в цеху и дождаться возвращения ведущего инженера. Если начальство спешно отбыло «на ковер», Циммерман, оставшись за главного, мог почувствовать свою безграничную власть и попытаться свести со мной счеты, решив отстранить меня от работы, а то и вовсе уволить задним числом.

Я кивнул старику и направился к своему токарно-винторезному станку. Ульян как раз отчаянно воевал там со шпиндельной бабкой.

— Что такое? Главный привод не тянет? — спросил я, заглядывая через плечо подмастерья.

— Пробуксовывает, зараза! — пожаловался Ульян, вытирая пот со лба. — Чуть резец подашь — встает. Уже одну деталь запороли, в размер не попал.

Я придирчиво осмотрел станок. Всё было предельно ясно. Кожаный приводной ремень растянулся, залоснился от масла и теперь безбожно скользил по шкиву. Плюс опорные вкладыши износились — шпиндель ощутимо бил.

— Я же еще вчера говорил, что приводной ремень укорачивать пора, да канифолью присыпать, чтобы сцепление было, — вздохнул я. Взявшись за деревянную рукоять отводки, я решительно перевел ремень с рабочего шкива на холостой. Станок недовольно клацнул, шпиндель начал замедлять вращение и вскоре остановился. — Тут баббитовые подшипники перезаливать нужно. А то и бронзу точить. Иди, получай новые вкладыши.

— Так где ж их взять? — развел руками Ульян, выдавая самую любимую пролетарскую причину для ничегонеделания. — На складе замок висит. Кладовщика нет, смотрителя Эраста Никитича, коий и выдавал все, с самого утра всё еще нету. Да и вчера не было…

— И позавчера его, вора, не было. Но что из-за этого, не работать? Значит, нужно самим пойти на склад и взять у кладовщика нужное, — резонно заметил я.

— Так он тебе и даст, — скептически усмехнулся в усы Матвей Ильич. — Эраст Никитич за кусок мела удавится, а уж бронзу без ордера из конторы не отпишет. Вернется когда, так выгонит с завода, да и все. Еще и в воровстве обвинит.

— Не думаю, что он вернется, — сказал я.

— А я знаю, где взять можно, — почти шепотом, на самое ухо, выдал Ульян.

— Ну? Говори! Чего сиськи мять.

— Чего мять?

— Мал ты еще… Говори!

— И нисколько я не

— Да говори же! — чуть ли не выкрикнул я.

— За главным пакгаузом пристройка есть глухая, куда ходу никому нет. Там пудовый замок висит, но в щелку я давеча высмотрел, что много чего припрятано. Того, что мастерам со скрипом выдают, — оглядываясь по сторонам, словно заправский шпион, зачастил подмастерье.

— Ну, пошли! Посмотрим, что там, да как, — решительно сказал я, вытирая руки ветошью.

Мы выскользнули из цеха через боковую дверь. Задворки главного заводского пакгауза представляли собой глухой, захламленный тупик. Под ногами хрустел угольный шлак вперемешку с ржавой витой стружкой. Здесь пахло сыростью, плесенью и застоявшимся креозотом.

Пристройка казалась давно заброшенной: окна заколочены горбылем, крыша поросла мхом. На массивных, окованных железом дверях действительно висел тяжеленный амбарный замок тульской работы.

— Сюда гляди, Прохор, — Ульян потянул меня за рукав к боковой стене. Нижняя доска обшивки рассохлась, образовав щель шириной в два пальца.

Я опустился на корточки, прильнул глазом к щели и, дождавшись, пока зрение привыкнет к полумраку, тихо ахнул.

Мой внутренний инженерный калькулятор начал судорожно щелкать, подсчитывая стоимость того, что лежало в этой «заброшенной» каморке. Это был не тайник мелкого несуна. Это была перевалочная база промышленного масштаба.

В углу тускло поблескивали тяжелые чушки баббита — дорогого оловянно-свинцового сплава для заливки паровозных подшипников. Рядом аккуратными штабелями лежали слитки дефицитной фосфористой бронзы и связки красных медных труб для жаровых котлов. Чуть дальше громоздились ящики, на которых даже в полутьме угадывались иностранные трафареты.

Я разглядел новенькие, упакованные в промасленную бумагу, латунные инжекторы системы Фридмана, штук пять дорогущих манометров Бурдона с медными циферблатами, толстые рулоны превосходной французской кожи для трансмиссионных ремней и целую гору деревянных ящичков с настоящими английскими напильниками из шеффилдской стали.

Всё это добро на черном рынке или у частных фабрикантов стоило бешеных денег. И всё это было украдено с завода, списано как брак или «естественная убыль», и теперь ждало удобного момента для вывоза за ворота.

— Ни хрена себе запас… — выдохнул я, поднимаясь и отряхивая колени.

Обычный смотритель цеха, даже такой прожженный вор, как Эраст Никитич, провернуть такое в одиночку просто физически бы не смог. Вывезти со двора телегу медных труб или баббита без ведома заводской полиции и высшего начальства? Исключено. Тут попахивает вовлеченностью даже и начальника завода. Хотелось думать, что не ведущего инженера, но и такое не исключаю.

В голове мгновенно созрел план. Об этом немедленно должен узнать ведущий инженер. А если он сейчас в управе у губернатора — значит, я пойду прямо к начальнику завода. С таким козырем в рукаве я не просто верну себе место у кульмана, я…

— Что вы здесь делаете? — раздался за спиной резкий, каркающий голос, от которого Ульян испуганно подпрыгнул.

Я медленно обернулся. Засунув руки в карманы дорогого суконного пальто, на нас в упор смотрел Рудольф Карлович Циммерман, цеховой инспектор. Тот самый человек, чьим приказом меня сегодня утром не пустили через проходную, отец моей зазнобы. Его лицо, обычно бледное и надменное, сейчас пошло красными пятнами. Глаза нехорошо сузились, бегая от меня к заколоченной стене пристройки и обратно.

И тут всё встало на свои места с оглушительной ясностью.

Этот тайник не мог существовать без ведома цехового инспектора, в чьем прямом подчинении находился и складской учет. Рудольф Карлович сейчас просто прибежал проверить, надежно ли спрятано наворованное накануне губернаторской проверки. И застал здесь меня.

— Воздухом дышим, Рудольф Карлович, — я выпрямился во весь рост и нагло, в упор посмотрел ему в глаза. Страх пропал совершенно. На его место пришел холодный, расчетливый азарт.

У меня в руках только что оказался убойный компромат. Железобетонный рычаг давления.

— Ищем, знаете ли, баббит для шпинделей, господин инспектор, — с легкой, почти издевательской усмешкой продолжил я, делая шаг навстречу бледному Циммерману. — В цеху работать нечем. А тут, погляжу, целый клад, сокровище, неучтенной цветнины заперт. Английская сталь, инжекторы новенькие… Как думаете, господину губернатору и ведущему инженеру будет интересно взглянуть на эти излишки производства?

— Ты что? За кого меня держишь? — почти кричал он.

— Господин Циммерман, могли бы мы с вами переговорить наедине? — спокойно спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— С чего это мне с тобой, сучонок, разговаривать? — прошипел цеховой инспектор, нервно оглядываясь.

— Ну, тогда я пойду к знакомым жандармам из городского управления. Помните того? Ну с кем я долго общался? И изложу им свое видение, как на территории казенного завода мог образоваться тайный склад неучтенных расходников, — я пожал плечами. — И не только расходников. Думаю, в этом пакгаузе добра скопилось тысячи на две рублей серебром. Стоимость целого локомобиля! А может, и больше — я ведь заграничные ящики не вскрывал.

Услышав это, Ульян побледнел как полотно и попятился назад. Парнишка сообразил, что запахло каторгой, и прозвучавшее явно предназначалось не для его ушей. Он бесшумно растворился в заводском тумане.

Рудольф Карлович побагровел. Было видно, что он отчаянно порывается полезть в драку или как минимум с размаху отвесить мне тяжелый подзатыльник, чтобы поставить зарвавшегося мальчишку на место. Но я стоял твердо, расправив плечи, и держался так уверенно, словно был с ним одного поля ягодой, равным по статусу.

— Иди сюда! — потребовал он грубо, мотнув головой в сторону глухого простенка.

Но эта грубость была лишь слабой компенсацией за то, что поделать со мной он, по сути, уже ничего не мог. Инспектор — тертый калач, трусливый немного, но с головой на плечах. И то, что я умею общаться с важными господами без пролетарской дрожи в коленках, он почуял сразу.

— Ты мне что, угрожать вздумал⁈ — рявкнул он, едва не схватив меня за лацкан засаленной куртки.

— Никак нет. Но вы с чего-то решили, что я недостойный работник и закрыли мне проходную. Это ваше личное самоуправство, Рудольф Карлович, или оно было согласовано с ведущим инженером?

— Да как ты вообще смеешь…

— А вот так, — жестко перебил я начинавшийся начальственный спич. — Вы сейчас пытаетесь разрушить мое будущее. А это значит, что я загнанный в угол зверь. А зверю в таком положении остается только одно — кидаться обидчику в горло.

— Я сейчас прикажу страже, и тебя выпорют розгами в околотке, а потом вышвырнут за ворота с волчьим билетом! — брызнул слюной Циммерман. Но голос его дрогнул. Трусоват все-таки оказался мой потенциальный тесть.

Как только я подумал об этом — о том, что подсознательно уже смирился с желанием однажды породниться с этим скользким человеком, — на меня накатила волна подростковых гормонов моего нового тела. Пришлось изрядно напрячь волю, чтобы подавить эту химическую бурю и сохранить холодный рассудок.

— Чего ты хочешь? — наконец процедил он сквозь зубы, воровато озираясь. — Денег? Я дам тебе двадцать рублей. Забудешь сюда дорогу.

— Господин Циммерман, к вашему сведению, я своим умом и руками уже заработал сто рублей. А еще двести мне только сегодня утром посулил выписать купец Фатьянов. Знаете такого? Вижу по глазам, что знаете. Купец первой гильдии, уважаемый в управе человек. Так что не оскорбляйте меня своими подачками в двадцать целковых, — я позволил себе откровенно издевательскую усмешку.

А еще и приврал, конечно. Но пусть сходит к Фатьянову, проверит правдивость моих слов.

Вот только услышав имя известнейшего промышленника, вхожего в самые высокие кабинеты не только Калуги, но и столицы, инспектор заметно приуныл. Спесь с него слетела окончательно. Человек напротив вдруг осознал, что мальчишка в промасленной робе может раздавить его одним письмом.

— Я предлагаю вам выход, Рудольф Карлович, — произнес я, понизив голос. — Вы сейчас же срываете этот замок, открываете склад и идете прямиком к начальнику завода или губернатору. Сдаете тайник и заявляете, что всё это время вели тайное дознание. И списываете всё это воровство на Эраста Никитича. И знайте: делаю я вам такой царский подарок только ради того, чтобы ни одна слезинка не пролилась из глаз вашей прекрасной дочери, когда вас поведут в кандалах по этапу.

— Скотина… Ты на кого посягнуть наглость имеешь⁈ Моя Элла и ты, чумазый мастеровой⁈ Да я пойду к полицмейстеру и скажу, что ты ее…

— Что вы скажете? — я сделал резкий шаг вперед, заставив его вжаться спиной в шершавые доски пакгауза. — Да за одни такие слова я прямо сейчас разворачиваюсь и по протекции Фатьянова иду на личный прием к губернатору. Даже не смейте думать о том, чтобы порочить честь своей дочери ради прикрытия собственного воровства.

Циммерман замер, тяжело дыша. Он смерил меня долгим, жестким, цепким взглядом, в котором мешались ненависть и затравленность. Затем медленно отстранился, поправил воротник дорогого пальто и, не поворачиваясь ко мне лицом, глухо произнес:

— Не могу я на Эраста всё списать. — Он сделал паузу, от которой по спине пробежал холодок. — Пока этот боров жив — не могу. Заговорит. И вот тогда не одна слезинка скатится по щекам любимой Эллочки.

Инспектор развернулся и быстро зашагал прочь, хрустя шлаком под каблуками штиблет. Я остался стоять у стены, переваривая услышанное.

Это что сейчас было? Прямой намек на то, что я должен устранить свиноподобного Эраста Никитича? Ну уж нет, Рудольф Карлович. Одно дело шантажировать проворовавшегося чиновника, но в наемные убийцы я не записывался. На кону замаячила петля.

От авторов:

1889 год. Оборона форта Новая Москва. Поможет ли память из будущего спастись 17-летнему кубанскому казаку. Альтернативная история и приключения от автора Казачонка: https://author.today/reader/563328/