Калуга.

16 мая 1887 года.

Немой закончил писать. Я сидел в полумраке, слушал, как снаружи завывает ветер, и всё думал, как же мне с ним поступить. Сейчас этот израненный, тяжело дышащий человек не вызывал у меня ни прежнего глухого отвращения, ни жгучего праведного гнева. Убить его теперь, когда он выполнил мои условия, было бы серьезнейшим испытанием для моей психики и окончательным предательством собственных принципов.

Немой сидел на полу уже с обеими связанными руками. За три часа практически непрерывной, изматывающей писанины он, как сам мне пытался донести жестами, выложил на бумагу всё, что только знал. И грязи в этих кривых строчках, надо сказать, скопилось немерено.

Я смотрел на исписанные листы и размышлял, как вообще работает местное современное правосудие. Можно ли только с этим письменным признанием и всего лишь с одним, пусть и очень важным свидетелем, состряпать железобетонный обвинительный приговор?

Нет, я, конечно, прекрасно понимал, что приговор состряпать можно. Скорее, я имел в виду другое: неизбежное жесточайшее противодействие. Начнутся подкупы следователей, давление на нужных лиц в судебном процессе. Если грамотно подойти к делу, нанять ушлого стряпчего и создать Буримову благоприятный образ благодетеля-подсудимого, ставшего жертвой оговора… Выпутается. Буримов, как мне кажется, еще та верткая гадюка, скользкая и ядовитая.

Однако, думалось мне, в городе появился человек, прибыл на днях, который уж точно может найти управу на этого явного бандита, насильника, вора и казнокрада… Да тут в бумагах фигурировало столько статей, что проще было назвать то, чем этот деятель не занимался, чем перечислять все его преступления.

— Значит, моего отца убил околоточный? — глухо спросил я у своего пленника, нарушив тишину. — Но по сговору с ним, ты сказал Буримову, что сам…

Тот часто, с готовностью закивал головой. Я нахмурился. Не знаю точно, но мне всегда казалось, что местный околоточный — слишком жидкий и трусливый персонаж, чтобы хладнокровно решиться на такое мокрое дело. Хотя… могло быть и так, что они с отцом просто сцепились в жестокой пьяной драке. Иначе откуда, судя по недавним рассказам мамы, на теле было так много крови и страшных гематом?

— А Буримов думает, что это сделал ты? Зачем? — продолжил я допрос, хотя прекрасно понимал, что одними мычаниями и жестами мы сейчас сильно замаемся объяснять друг другу такие сложные материи.

И тут входная дверь с треском, резко распахнулась настежь. В избу ворвался холодный сквозняк. Я рефлекторно вскинул свой громоздкий самострел, палец уже вдавил тугой спусковой крючок, готовясь выпустить заряд металла прямо в грудь незваному гостю, как вдруг…

— Игнат, твою в дышло! Ты чего врываешься, как ошпаренный⁈ А если бы я пальнул⁈ — выдохнул я, отводя ствол в сторону.

Парень застыл на пороге. Он вытаращенными глазами уставился сперва на мое жуткое самодельное оружие, а потом перевел взгляд на окровавленного, связанного Немого на полу.

— А я… это… я тут собирался помочь тебе, да время выжидал в засаде. А потом сморило, уснул… Как проснулся — вот, сразу прибежал… — виноватым, срывающимся голосом залепетал Игнат, комкая в руках шапку.

Я тяжело вздохнул, посмотрел на Игната, потом на Немого… Опасно, конечно, было развязывать бандиту ноги и в целом пробовать с ним договариваться о совместных действиях. Но и хладнокровное убийство этого человека в четырех стенах моего дома могло посулить мне столько проблем, что проще было бы самому лечь в гроб и крышкой накрыться.

— Если он будет хоть немного дергаться — сразу стреляй! — жестко скомандовал я, принимая окончательное решение. — Пойдешь, Игнат, с нами, и чтобы твои уличные мальчишки тоже рядом были, на подхвате. Там, под лавкой, лежит еще один заряженный самопал. Отдай кому-нибудь из самых толковых пацанов, чтобы, если что пойдет не так, стреляли без раздумий.

Говоря это, я подошел к столу и взял в руки тяжелый, хищно блеснувший вороненой сталью револьвер. «Смит-энд-Вессон». Насколько я помнил из своей прошлой жизни, для этого времени — вполне себе отличное, убойное оружие, пусть даже в мире уже вовсю наступает эра магазинных пистолетов.

— Откуда у тебя такой револьвер? — затравленно оглядываясь по сторонам, спросил Игнат. Он напряженно шарил глазами по теням, будто бы в небольшой комнате моего дома мог прятаться еще кто-то.

— Да вот, наш гость принес, — усмехнулся я, проверяя барабан. — Хотел подставить меня. Расчет был тонкий: чтобы я, вконец разозлившись, пошел и собственными руками прикончил Буримова. А тут, как по волшебству, и шикарный револьвер под рукой. А теперь я с ним схожу кое-куда.

— Ну… он же весь в крови, — Игнат брезгливо кивнул на стонущего Немого. — Куда с ним в таком виде можно идти? На первой же улице городовые загребут.

Надо же. Игнат, который еще только вчера с пеной у рта рассказывал мне, как будет лично рвать глотки и душить Буримова со всеми его приспешниками, вдруг начал проявлять исключительный гуманизм и внезапное человеколюбие.

— Не помрет. По большей части я достал поражающие элементы, — сухо ответил я, закидывая револьвер за пояс. — Раны щедро промыл хлебным вином, кровь уже запеклась. Сейчас еще его живот туго обмотаем чистой тряпкой, сверху накинем зипун, и будет как новенький. Будет жить. Я же не убивать его собирался, а только спесь и боевой порыв сбить. И это, смею заметить, мне вполне удалось.

— Ну ты, Прохор, и голова! Это ж надо — такое из трубы смастерить! Да ещё и рассчитать, каково оно в деле будет, — в искреннем восхищении качал головой Игнат, не сводя глаз с моего самопала.

— Ты уж определись, кого больше любишь: мою сестру или меня, — криво усмехнулся я, сбрасывая нервное напряжение.

— Да что ты такое мелешь-то… — Игнат смутился и насупился, делая вид, что смертельно обиделся.

Мы перекидывались словами так легко, словно в тесной, пропахшей порохом и кровью комнате больше никого не было. Немой сидел на полу и переводил тяжелый взгляд с меня на Игната. Казалось, он с жадным интересом вслушивается в наши диалоги. А когда в какой-то момент, после очередной моей грубоватой шутки, уголки его разбитых губ дрогнули в подобии усмешки, он вдруг перестал казаться бездушной машиной для убийств. В нем проступило что-то человеческое.

Время поджимало. Скоро должны были подойти дворовые пацаны за починенными мною вещами, чтобы тащить их на утренний рынок. Вот только нервничая, я так и не починил за ночь ничего. А сейчас нужно было собираться.

Игнат, хоть и неумело, путаясь в моих подсказках, всё же кое-как наложил Немому тугую повязку на пробитый гвоздями бок. Грубая ткань почти сразу же пропиталась красным, но я видел: внутренние органы не задеты, раны поверхностные. Гвоздевая сечка застряла в мышцах. Конечно, парню срочно нужен был хороший хирург, но сначала предстояло сделать главное дело. Закрыть вопрос с Буримовым. Или, по крайней мере, попытаться вырвать этот сорняк с корнем.

— Развяжи ему руки, — скомандовал я.

Игнат замер. Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему сунуть руку в пасть бешеной собаке. Всем своим видом он излучал первобытный страх.

— Не трясись. Если он только дернется, я сразу в него стреляю. И на этот раз — насмерть, — весьма сомнительно приободрил я напарника, взводя курок «Смит-энд-Вессона».

Впрочем, Немой, морщась и медленно растирая затекшие, стертые пенькой запястья, не делал резких движений. Его настрой не изменился. То ли я уже научился интуитивно понимать этого жуткого человека, то ли его желание задать мне вопрос было столь острым, что повисло в воздухе осязаемым напряжением…

— Ты, наверное, хочешь спросить, что я собираюсь со всем этим делать? — я кивнул на исписанные листы. — Отвечу. Все твои записи и признания я отдам тестю Буримова. Если в этом городе и есть человек, который способен быстро и жестко поставить твоего хозяина на место, то только он.

И вот тут я впервые увидел в глазах Немого настоящий, неподдельный ужас. Человек, который, казалось, не боялся ни пули, ни Бога, ни черта, побледнел.

— Тут уж тебе решать, — жестко добавил я. — Если начнется следствие по убийству, пойдешь по этапу. И окончательно свою жизнь поломаешь. А так есть шанс. И да, без того, чтобы знали, от кого сведения, не получится.

Немой вдруг засуетился и стал отчаянно тыкать пальцем в стопку бумаги на столе. Я тяжело вздохнул.

— Игнат, подай ему бумагу, чернильницу и перо, — распорядился я, продолжая держать на прицеле несостоявшегося душителя, которого я сейчас, балансируя на грани фола, вербовал в свои сообщники.

Немой выхватил перо и лихорадочно, коряво заскрипел по бумаге: «Я знаю, где у Буримова лежат деньги. Возьмем их, я уеду, и ты меня больше никогда не увидишь».

Я прочитал записку. Взгляд мой похолодел.

— Сначала — к тестю твоего хозяина, — отрезал я. — А потом… потом ты сам возьмешь эти деньги. Я чужого воровать не стану. Но… — я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза, — если вдруг завтра я обнаружу у себя дома на столе пухлый сверток с рублями, то буду считать, что мы с тобой во всем квиты. Если случится так — я тебя прикрою. Понял?

Мне эти слова дались нелегко. Внутри боролись два человека. Всегда есть дьявольский соблазн разбогатеть враз. И я был уверен, что в тайнике у Буримова спрятана не одна сотня целковых, там пахло десятками тысяч.

Вот только жизненный опыт упрямо твердил другое: одно преступление всегда тянет за собой шлейф других. И никогда не бывает так, чтобы бесплатный кусок чужого сыра из мышеловки не вызвал потом кровавую изжогу. Ворованное всегда встает поперек горла. Но если я получу эти деньги «случайным» образом в виде благодарности (хотя надеяться на честность бандита — та еще рулетка)… от такой суммы я отказываться не стану. Пусть это и на грани, но всё же не так сильно противоречит моим внутренним принципам.

— Идем, — скомандовал я.

Мы вышли в прохладу двора. Ветер поднялся нешуточный, скорее накрутит дождь. Немому было адски больно, каждое движение отдавалось кровью в повязках, но он шел ровно, выпрямившись во весь рост. Поразительная выдержка. Держался он исключительно благодаря своей нечеловеческой силе воли.

Во дворе, ежась от утренней сырости, нас уже ждали мои парни.

— Сегодня на рынок нести нечего. Но вот что сделайте: сбегайте к заводу. Там скоро пойдет на смену Матвей Ильич… — я оглядел чумазые, внимательные лица пацанов. — Знаете Матвея Ильича, моего мастера?

— Я знаю! — один из вихров вскинул руку так поспешно, словно сидел за школьной партой и очень хотел блеснуть перед учителем.

— Вот ему и передайте, что Прохора сегодня с утра на заводе не будет. Скажите: занедужил, постараюсь подойти к обеду, — распорядился я.

Это было жутко непрофессионально. Я грубо нарушал заводской распорядок. Да, расхлябанности в наших мастерских хватало, но железное негласное правило гласило: ты обязан стоять у станка до утреннего гудка и покидать цех только по вечерней сирене, либо если смотритель цеха отпустит лично.

Однако, чтобы нормально работать, изобретать новые, сложные механизмы, двигаться вверх по социальной лестнице и одновременно толкать вперед технический прогресс всей Империи — принося ей и деньги, и имя на мировой арене, — мне нужно было срочно отсечь все внешние раздражители. Сконцентрироваться только на деле. Закрыть вопрос с Буримовым раз и навсегда.

Сначала мы шли пешком. Немой — или, как выяснится чуть позже, Митроха-Митрофан — не выказывал ни малейшего сопротивления. Напротив, он словно наполнился какой-то мрачной решимостью и шагал широко, порой даже опережая нас с Игнатом, несмотря на кровоточащий бок.

Потом мы вышли к мостовой и наняли пролетку. Завидев нашу крайне странную, перемазанную кровью и сажей процессию, седобородый возница поначалу наотрез отказался предоставлять свои услуги. Но тускло блеснувшая в моей руке полтина — очень приличные деньги за двадцать минут езды — мгновенно сняла все моральные терзания извозчика. Мы загрузились в скрипучий экипаж и с ветерком домчались до особняка купца Фатьянова.

В голове у меня прочно сидел исторический стереотип, который сейчас с треском разрушался. Мне почему-то казалось, что русское купечество — это сплошь кряжистые, упертые бородатые мужики, живущие в лубочных деревянных теремах, чей патриархальный быт мало чем отличим от века эдак пятнадцатого-шестнадцатого.

На деле же особняк Фатьянова, больше похожий на настоящий дворец, поражал воображение. Это было массивное, дорогое великолепие из камня, выстроенное в модном неорусском стиле, с изящными элементами зарождающегося модерна. Огромный современный дом, комнат так на двадцать, не меньше. Рядом раскинулись добротные хозяйственные пристройки, а чуть поодаль стоял отдельный, богато украшенный резьбой гостевой дом.

— Чего надо? — хмуро рявкнули из-за кованой калитки.

По всей видимости, местный привратник. Сразу стало понятно, что в усадьбе живет человек крайне серьезный и властный, раз держит на воротах таких квадратных мордоворотов, которые просто так никого не пущают.

— С Иваном Трофимовичем Фатьяновым поговорить надо. Дело срочное, — спокойно, без вызова сказал я.

— Иди отсель, рванина! — рыкнул мужик, делая шаг вперед, чтобы прогнать нас, но тут его взгляд зацепился за перевязанного человека в нашей компании, и охранник осекся. — Митроха? А ты чего с этими?

Я даже не сразу сообразил, к кому он обращается, пока Немой не поднял голову.

— А, ну да, ты ж мычишь только… — спохватился привратник, подходя ближе к решетке. — Погодь. А где зять-то наш? Ты же при нём всегда как цепной пес трешься. Или стряслось чего? Чего ты весь в кровище-то?

Тяжелый, цепкий взгляд охранника — мужика хоть и немолодого, но явно битого и бывалого — медленно сполз с лица Немого на мою правую руку. Я держал её в глубоком кармане куртки, намертво сжимая рукоять револьвера. Видимо, скрыть угловатые, угрожающие очертания взведенного «Смит-энд-Вессона» от его профессионального взгляда мне не удалось. Повисла тяжелая, звенящая тишина.

Мужик тут же подобрался, взгляд его заледенел. Он коротко махнул рукой кому-то за воротами, и уже через считанные секунды из-за калитки бесшумно выросли еще два дюжих охранника. Щелкнули взводимые курки — нас держали на мушке сразу двух револьверов.

— Ты чего там, малец, в кармане мацаешь? — обманчиво тихо, с угрозой спросил привратник.

— Нам нужно поговорить с купцом Фатьяновым. И это то, что ему очень важно будет услышать, — спокойно ответил я.

Медленно, демонстративно разжав пальцы, я вытащил револьвер из кармана двумя пальцами за ствол. Плавно, чтобы у охраны не сдали нервы и никто не пальнул с перепугу, я отставил «Смит-энд-Вессон» в сторону, аккуратно положив его на небольшую деревянную лавочку у ворот.

— С револьвером — поговорить к моему хозяину пришел? — криво усмехнулся охранник, но оружия не опустил.

Тут замычал Немой. Привлекая внимание, он стал настойчиво кивать и показывать подбородком на левую сторону моего пиджака — во внутренний карман, где были сложены исписанные удивительно неплохим почерком листы с убийственным компроматом на Буримова.

— Покажь, что там у тебя, — хмуро потребовал охранник.

— Покажу. Но только издали, если у тебя зрение хорошее. А в руки не дам. Как и сам не дамся, — я жестко обозначил границу. — Тут, дядька, хочешь — стреляй меня, хочешь — на ремни режь, но бумаги до хозяина дойдут только со мной.

Привратник сплюнул под ноги и внимательно посмотрел на меня, потом на Немого. — Экий ты борзый… Самого Митрофана приволок. А он, стервец, такой, что и мне не всякий раз скрутить его получилось бы… Скажи хоть, что в бумагах-то?

— Там подробный рассказ о том, как зять обманывает своего тестя на большие деньги. Каким он неблагодарным псом оказался. И о том, как он мучает его дочку…

Лицо охранника мгновенно изменилось.

— Что⁈ А ну, бумаги дай сюда! Дай, малец! Коли всё так и есть, то слово говорю — верну тебе, и вместе пойдем прямо до Ивана Трофимовича.

Я с секунду подумал, взвешивая риски. Но всё же сунул руку за пазуху и протянул ему один из листов. Тот самый, который касался прежде всего наглых финансовых махинаций Буримова, хотя там же, в самом начале, было прямое упоминание о том, каким больным извращенцем оказался этот ублюдок в быту.

Охранник впился глазами в корявые строчки. Он читал медленно, шевеля губами, и лицо его наливалось дурной кровью.

— М-да… Игнатич еще тот поц… — наконец выдохнул он, возвращая мне лист.

Странно было слышать такое оскорбление из уст русского охранника. Но, наверное, это еврейское (точнее, идишское) ругательство звучало в его устах куда грознее и унизительнее, чем если бы он назвал православного человека любым самым скверным матерным эпитетом.

Евреев, а точнее жидов, в России не любили. Особенно в купеческой среде. Несмотря на то, что они по-прежнему были заперты в черте оседлости и не могли полноценно селиться, например, в Калуге или Москве, они всё равно оставались крайне опасными конкурентами в коммерции. Русскому купцу вести дела на Украине или в белорусских губерниях было невероятно сложно из-за феноменальной хватки еврейских торговцев, чьи словечки неизбежно проникали в купеческий сленг.

— Ну, чего там застыли? Кого принесло? — вдруг послышался со двора глубокий, рокочущий голос. Голос человека, который привык повелевать, ломать и подчинять.

Он вышел неспешно. Вальяжный, облаченный в роскошный красный бархатный халат, с аккуратно, волосок к волоску, подстриженной бородой. Мужик он был мощный, литой, широкоплечий — назвать его просто «толстым» ни у кого бы не повернулся язык. Контрастом к этой медвежьей фигуре служила миниатюрная, словно из кукольного детского набора, фарфоровая чашечка с кофеем, которую он изящно держал двумя огромными пальцами.

В том, что к воротам вышел сам хозяин, Иван Трофимович Фатьянов, не было ни малейших сомнений.

Охранники при его появлении мгновенно подобрались, вытянулись в струну, приобретя вид лихой, преданный и невероятно грозный. Казалось, только шепни хозяин слово — и они голыми зубами перегрызут глотку кому угодно. И даже Немой, который до этого держался кремнем, если и не испугался откровенно, то как-то весь внутренне сжался и насторожился.

От этого купчины за версту разило тяжелым шлейфом первобытной власти и сытой силы. Глядя на него, сжимающего игрушечную чашечку, я вдруг очень четко понял: вот почему Буримов до одури побаивался своего тестя. Хотя сам зятек тоже был не промах и, казалось, не боялся ни Бога, ни черта. Фатьянов был из той породы хищников, которые перекусывают хребты не моргнув глазом.

— Ходь сюда, босой! — властно приказал купец.

Я даже не сразу понял, что это он ко мне так обращается. Внутри шевельнулась обида: я вообще-то был в почти новых, добротных сапогах, которыми втайне гордился, а этот миллионщик с ходу кличет меня «босым», то бишь оборванцем.

Но я подошел. Обозначил короткий, сдержанный поклон, хотя спину гнуть перед ним не стал. Пусть общение с человеком такого полета и предполагало в местном обществе если не откровенного раболепия, то крайнюю степень показного уважения, я решил держать фасон.

Я молча протянул ему исписанные Митрохой листы. — Если бумагам этим будет дан ход, то я оставлю их у вас. Если хода не будет — я их сейчас же заберу.

Фатьянов презрительно сузил глаза. — А я вот сейчас прикажу тебя на конюшне вожжами высечь до мяса. И посмотрю, как ты мне тогда запоешь и что кому отдашь, — тяжелым, придавливающим к земле голосом обронил купец.

— На конюшне — это можно, — спокойно ответил я, глядя ему в глаза. — Только вот что вы потом будете говорить людям? И чтоя́буду показывать следователям? Или вы посчитали, что эти бумаги существуют у меня только в одном экземпляре?

Вот тут я, конечно, блефовал, причем по-крупному. Никаких копий у меня не было, да и печатей на этих листках не стояло, так что доказать авторство почерка было бы сложно. Но то, что я успел прочитать, настолько намертво впилось в мою память, что в любой момент я мог бы слово в слово переписать весь этот компромат. Главное было — иметь реальные факты и знать, на кого ссылаться, чтобы обвинения не рассыпались прахом.

Фатьянов выдернул бумаги из моих рук и впился в них взглядом. Он читал быстро, и с каждой секундой его лицо багровело, а на шее вздувались толстые вены.

— Ах ты ж, сука неблагодарная!! — вдруг страшно взревел он, сминая лист в огромном кулаке.

От этого первобытного, звериного рыка меня, тщедушного подростка, чуть было не снесло физической волной чужой ярости. Купец резко обернулся к замершему у ворот Немому.

— Ты! Ты всё знал, а мне ни полслова не сказал⁈ — гнев Фатьянова всей своей мощью обрушился на Митроху. — Впрочем, все в городе знали, что ты у зятька верным цепным псом служишь. Ты же прибить эту гниду должен был ещё давно! А ты всё равно прислуживал ему, выродок… Господи, и из всех тварей на земле дочка выбрала именно этого!

Это стало для меня откровением. Значит, Фатьянов не приказывал дочери выходить замуж по расчету? Она сама его выбрала? Что ж, поговорка «любовь зла — полюбишь и козла» заиграла для меня новыми, куда более мрачными красками.

Купец тяжело задышал, успокаиваясь. Лицо его окаменело. Казалось, он прямо сейчас, в своей голове, принял какое-то страшное, окончательное решение. Оттого и выглядел он теперь сурово и холодно — как судья, выходящий в зал для оглашения смертного приговора.

— Тебе-то он чем насолил? — Фатьянов снова перевел взгляд на меня. — Чего ты ждешь от меня, малец? — спросил он таким небрежным тоном, словно отмахивался от назойливой мухи.

— Ну, если человек на улице найдет чужой кошелек с деньгами и вернет его хозяину, то в благодарность ему что-то да должны дать, — с намеком ответил я.

— Денег хочешь? — усмехнулся купец. — А ты их заработал, чтобы просить? Я вот со своего малолетства науки торговые постигал, за прилавком на морозе стоял, да тяжелые кули на горбу тягал…

— Так и я не баклуши бью, — жестко перебил я. — Я подмастерье в Главных паровозных мастерских. И для моих лет это уже немало. А от денег не откажусь. Но главное — оградите от моей семьи своего зятя. Это первое. И второе: судя по всему, в скором времени у меня будет к вам одно деловое предложение. Которое принесет вам немало барышей.

Купец запрокинул голову. Громовой, раскатистый хохот, казалось, услышала вся Калуга. Да уж, картина маслом: я, оборванец (пусть и в неплохих по моим меркам сапогах), стою у кованых ворот дворца и на полном серьезе предлагаю «заработок» матерому купцу-миллионщику.

— Просто дайте свое нерушимое купеческое слово, что выслушаете меня, когда я приду с этим предложением, — твердо повторил я, не смутившись его смехом.

Фатьянов отсмеялся, утер выступившую слезу и посмотрел на меня уже с долей интереса.

— Ох, повеселил… Ладно. Слово даю — выслушаю. За зятя моего не беспокойся, считай, что его уже нет. А вот насчет награды… Много не дам. Человеку не рыбу нужно давать, а удочку, чтобы сам ловить учился. Но десять рублей я тебе пожалую. Думаю, для тебя и это сейчас — как манна небесная.

И тут меня вдруг обуял какой-то дурной, отчаянный мальчишеский порыв.

— От червонца не отказываюсь, — дерзко глядя в глаза миллионщику, бросил я. — Хотя я сегодня уже заработал, почитай, целую сотню. Но, как в народе говорят: бьют — беги, дают — бери.

Фатьянов удивленно крякнул, а затем усмехнулся в бороду:

— Занятный ты шкет. Ну а нынче — пошел вон с моего двора. Бумаги я оставляю у себя. И слово свое купеческое держу.

Грубо. Обидно. Но я посчитал за благо проглотить эту пилюлю, молча развернуться и уйти. Главная проблема — Буримов — сейчас решалась чужими, куда более могущественными руками, и это было важнее гордости. Ничего, успокаивал я себя, шагая к воротам. Будет еще за мной последнее слово. Это первый и последний раз, когда этот купец вышвыривает меня за порог, как нашкодившего котенка.

Уже у самой калитки я обернулся к застывшему Немому.

— Митроха! Сходи к какому-нибудь врачу, зашейся, — негромко сказал я ему. — Двери в мой дом открыты. Захочешь отблагодарить — оставь долю в дальнем углу, под старым сундуком.

Сказал — и тут же сорвался с места, переходя на быстрый, пружинистый бег.

Я катастрофически опаздывал в мастерские. На бегу в голове мелькнула мысль: а может, зря я велел пацанам предупредить Матвея Ильича, что меня до обеда не будет? Прибегу прямо сейчас! Пусть опоздал, пусть пропустил утренний гудок, но я же пришел. А если мастер начнет ругаться — так я назло всем две нормы за станком выдам! Силы после того, как с плеч свалился смертельный груз, во мне так и кипели. Лишь бы только этот вопрос с Буримовым действительно закрылся раз и навсегда.

Запыхавшись, тяжело дыша, я влетел на заводскую проходную, готовясь проскользнуть внутрь. Но путь мне преградила тяжелая рука.

— А тебя велено не пущать, — глухо, без всякого выражения произнес усатый сторож, заступая дорогу.

Я замер, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — Как не пущать? Да ты чего? Я же на смену…

— Не работаешь ты здесь больше, — отрезал сторож, глядя мимо меня. — Как пришел цеховой инспектор, так сразу и распорядился: Прохора на порог не пускать, расчет выдать потом. Так что иди-ка ты, парень, домой. Ступай. Да по пути хорошенько подумай, какую верную судьбу ты нынче по дурости своей проспал.

От авторов:

НОВИНКА!

Снайпер из нашего времени приходит в себя в сентябре 1942-го в теле молодого красноармейца, которого отправляют в Сталинград.

Вокруг самое пекло войны. Снайпер превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов. Враги зовут его Призраком Сталинграда.

Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает группа из лучших снайперов вермахта.

ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/601543