Калуга.

16 мая 1887 года.

— Отец, почему в нашем доме этот негодяй? — возмущалась Элеонора Рудольфовна, стоя на пороге кабинета отца. Тонкие пальцы нервно комкали кружевную шаль.

— Он уже ушел, дочь, — устало, не поднимая глаз от разложенных на сукне бумаг, отмахнулся Рудольф Карлович. — Забудь, что видела.

— Но вы привечаете преступника! — пыталась добиться своей правды девушка, делая шаг в полумрак комнаты.

— Забудь! — почти выкрикнул Рудольф Карлович.

Буквально несколько минут назад через черную, запасную дверь особняка Циммерманов выскользнул в сырую уличную мглу Эраст Никитич. Он крался по двору тенями, затравленно озираясь по сторонам, будто загнанный гончими зверь.

Конечно, инспектор главных паровозных мастерских Рудольф Карлович Циммерман ни за что не расскажет дочери правду. Не признается, как у него самого похолодело всё внутри, когда вечером, уже в густых потемках, этот скользкий деятель ввалился к нему в кабинет. Эраст не просил — он истерично требовал деньги на побег. Да, по своему малодушию, а может, и ведомый обыкновенной жаждой наживы, Рудольф Карлович оказался по уши замешан в немалом числе грязных коррупционных схем, которые так ловко проворачивал Эраст на казенных подрядах.

И теперь инспектору пришлось, скрипя сердцем, отсчитать из сейфа шестьсот рублей — внушительную сумму, лишь бы откупиться. Следствие сейчас велось пугающе непредвзято, ищейки рыли носом землю, и Циммерману было жизненно необходимо, чтобы след этого казнокрада оборвался и не вывел сыщиков в этот благополучный дом.

— Дочь, твое дело совершенно в другом, — Рудольф Карлович наконец поднял тяжелый взгляд. Голос его зазвучал сухо и деловито. — Я дал официальное согласие Сабуровым. Ты выйдешь замуж за Аркадия. Совет да любовь, Эллочка. Какая красивая пара будет!

— И у вас красивые бумажки, за которые вы продаете меня, как вещь, — вырвалось у девушки.

— Молчи! Ты выполнишь мою волю! — уже откровенно кричал глава семейства. — Баловство с твоим учительством пора заканчивать. Я потакал тебе во всем. Но пришло время. Хочешь говорить открыто? Да! Ты мой товар, но любимый и я знаю, что ты будешь счастлива.

В кабинете повисла звенящая тишина. Элеонора в одно мгновение забыла свое прежнее возмущение ночным визитером. Теперь внутри нее всё начало закипать, словно вода в котле растопленного паровоза. Она то открывала, то закрывала рот, хватая воздух пересохшими губами. Девушка отчаянно старалась найти самые резкие, выразительные слова, чтобы пробить эту глухую отцовскую стену равнодушия, но слова застревали в горле.

— Знаю, что ты не совсем довольна, — усмехнулся в усы грозный глава семейства. — Но тебе придется с этим смириться, дочь. Доля такова. А там стерпиться-слюбится. Аркадий не урод, не старик, богат. Что не так?

Слова резали Элу, как ножом по сердцу. Отец был не преклонен. Грозным он был, впрочем, исключительно за закрытыми дверями своего дома и только с родными. В этих стенах Циммерман привык вымещать накопленное раздражение на тех, кто не смел ему перечить. Это была жалкая компенсация. Вымещая злобу на домашних, он отыгрывался за то, что за пределами особняка ему самому приходилось изо дня в день лебезить перед начальством, переступая через собственное достоинство и свои же — как он когда-то свято верил — незыблемые принципы.

— Я убью себя, если вы будете настаивать! — наконец прорвало молодую женщину. — Я ни за что не буду женой этого подонка!

— Этот брак поправит наше финансовое положение и сильно поможет мне по службе. Поэтому никаких истерик и возражений от тебя я терпеть не стану, — Циммерман брезгливо сморщился, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и снова уткнулся в сметы.

— Тогда я уйду из дома! — Элеонора отступила к дверям, тяжело дыша.

— А это — пожалуйста. Скатертью дорога, — холодно парировал отец. — Может, пожив впроголодь, ты наконец поймешь, что реальный мир вокруг отнюдь не такой справедливый и книжный, за какой ты пытаешься бороться. Ты хоть понимаешь, глупая, что как только ты переступишь порог моего дома без гроша в кармане, тебя ждет только грязь и мерзость? И твоя хваленая красота в этой уличной жизни будет тебе только во вред. Сжуют и не подавятся. Хотя жевать не станут… Не пущу!

Окончательно запутавшись в собственных чувствах, раздавленная холодным цинизмом отца, девушка всхлипнула. Слезы бессилия прорвали плотину, она резко развернулась и бросилась прочь, в свою комнату. Как она ни старалась держать лицо, выстроенный ею образ холодной Снежной королевы и модной эмансипированной барышни сейчас жалко трещал по швам, разбиваясь о суровую реальность.

* * *

Я не спал. Моя уличная «разведка», конечно, пока сильно уступала тому идеалу, которого я хотел добиться. Но, по крайней мере, дворовые пацаны смогли выследить, где именно обитает Немой. И, что куда важнее, они успели шепнуть мне, что он только что вышел из своей берлоги. Мальчишки резонно предположили, что убийца вооружен: перед самым выходом этот деятель деловито проверял засапожный нож, оделся неброско, так, что полы большой кепи частью скрывали его лицо.

Страшно? Нет. Бежать из города не было никакого смысла. Да и куда бежать? В такую глушь, чтобы уж точно никто не нашел? Глупости. Никто не даст гарантии, что на новом месте меня не поджидает беда похуже этой. От собственных проблем не убежишь, как ни старайся. Они тянутся за тобой, словно карма, и всё равно рано или поздно настигнут, если не начать их решать прямо здесь и сейчас.

Поэтому я строго-настрого наказал своим малолетним шпикам, чтобы Немого они больше не вели. Слишком велик риск. Если он идет на мокрое дело, то наверняка будет постоянно оглядываться, проверять хвосты и легко срисует неопытных парней. А считать своего противника дураком — первый шаг в могилу.

Я был готов. В голове, сгоняя липкий холодок, назойливо, по кругу играла тяжелая музыка из одного известного фильма. В моем будущем, конечно, известного. Того самого фильма, который в свое время сформировал сознание целого поколения русских людей, выживавших в жестокие, свинцовые времена становления дикого капитализма и крушения Советского Союза.

И всё же, где-то на задворках сознания упрямо билась наивная мысль: не верилось, что меня реально придут убивать. Прямо так, всерьез. Ну как можно играть в эти местечковые игры настолько жестко? Неужели здесь, в Империи, полиция и жандармерия вовсе бездействуют, закрывая глаза на откровенную поножовщину?

Было уже глубоко за полночь. С каждой минутой глухого ожидания сердце колотилось всё сильнее, отдаваясь гулким пульсом в висках. Я вроде бы считал себя мужественным человеком, в прошлой жизни смотрел смерти в лицо, никогда не пасовал. Но это слепое, тягучее ожидание в темноте превращалось в изощренную пытку. А если не придет? Но ведь слышали, что Буримов требовал наказать меня. И приволочь «девку за космы», сестру мою.

В какой-то момент напряжение выкрутило нервы до такого предела, что я начал яростно, до зубовного скрежета желать, чтобы дверь открылась прямо сейчас. Пусть уже на пороге покажется тот, кто пришел оборвать мою жизнь из-за упертости своего хозяина! Казалось бы, вопрос с заводом закрыт.

Вряд ли главные выгодополучатели начнут активничать из-за того, что паровозные мастерские встанут на какое-то время. Но вот местный воротила Буримов… Этот тип прощать мою наглость и откровенное презрение к его особе точно не станет. Но неужели за уязвленное самолюбие здесь сразу пускают кровь?

Я не столько услышал, сколько всем телом, кожей почувствовал ледяное приближение опасности. Никакой мистики или сверхспособностей. Просто натренированный мозг мгновенно сложил воедино микроскопические знаки, которые уже уловили другие органы чувств: едва заметно изменившееся движение сквозняка, еле слышный скрип половицы за стеной.

Медленно, пугающе бесшумно входная дверь стала приоткрываться. Тонкая черная щель начала расширяться.

Никаких сомнений в том, что это пришли по мою душу и явно со скверными намерениями, у меня не оставалось. Я бесшумно поднялся с топчана. Большой палец с усилием взвел тугой, самодельный курок. В руке я намертво сжимал тяжелый железный самопал, который на скорую руку тайком смастерил в мастерской. Собрал я его из обрезка трубы урывками, то и дело отправляя помощника Ульяна по всяким глупым поручениям, пока дед Макар увлеченно обедал, не обращая внимания на то, что я химичу прямо за его станком.

Дверь приоткрылась еще немного.

— Бах!

Грохнуло так, что в тесном помещении заложило уши. Я выстрелил на опережение, в тот самый миг, когда в проеме даже не обозначилась сама фигура, а лишь скользнула ее густая тень. Яркая вспышка пороховых газов на долю секунды вырвала из мрака кусок коридора и запахло едкой серой.

Человек в дверях глухо, зверино рыкнул, но даже не упал. Но в том, что щедрая жменя измельченных, рубленых гвоздей, которой я зарядил свой поджиг, нашла нежданного гостя, я был абсолютно уверен.

Громкого крика не последовало — только глухой, булькающий хрип. Я тут же выскочил из укрытия и, на ходу перехватив приготовленную заранее увесистую дубину, снизу вверх, со всей мочи врезал сгибающемуся от боли мужику прямо в голову. Хрустнуло. Тяжелое тело отбросило назад, и оно кулем рухнуло на покосившиеся деревянные ступеньки крыльца, до починки которых у меня всё никак не доходили руки.

Я осторожно выглянул наружу, сжимая дубину. Так и есть. Немой. Я присел рядом, нащупал на толстой шее пульс. Живой. Но лицо щедро кровит, и, судя по всему, в его теле теперь хватает инородных железных предметов — рубленой гвоздевой сечки, выпущенной мною из ствола.

Ухватив бандита за тяжелые сапоги, я волоком затащил его в дом, стараясь не сильно пачкать порог. В углу уже были заранее припасены толстые пеньковые веревки, которые я теперь пустил в ход ровно по тому назначению, для которого они и покупались. Я со всей силы, до скрипа затягивал узлы на его запястьях и щиколотках, совершенно не заботясь о том, что грубая пенька впивается в кожу и пережимает кровь.

Те гвозди, что попали по касательной и неглубоко застряли на лице, я зачем-то вынул пальцами, вытирая кровь тряпицей. Не знаю зачем. Может, чтобы и без того жутковатое, обезображенное шрамами лицо моего несостоявшегося убийцы выглядело хоть чуточку эстетичнее, а может — просто из дурацкой, неуместной здесь жалости.

Затем я подошёл к деревянной кадке с водой, зачерпнул глиняной кружкой и щедро плеснул ледяную жидкость прямо в лицо бандиту. Отставил кружку и криво усмехнулся. И о чём мне теперь с ним разговаривать? Как вести допрос, если пациент от природы нем как рыба?

Немой стал медленно приходить в себя, глухо мыча и кряхтя от боли. Я же, постоянно контролируя его боковым зрением, быстро зажёг три сальные свечи и сел к столу — перезаряжать свое оружие.

Сложно было назвать это полноценным ружьём. Скорее, убойная самоделка. Ствол я тайком выточил из обрезка толстостенной трубы, посадил его на столярный клей и намертво притянул проволокой к грубо выструганной деревянной ложе, отдаленно напоминающей приклад.

Механизм сделал самый немудрёный, фитильный: при нажатии тугого спуска на затравочную полку с порохом опускался тлеющий шнур, что и провоцировало выстрел. Будь у меня нормальный, неконтролируемый доступ к станкам и материалам в мастерских, я бы замахнулся на что-то куда более серьезное — мог бы и капсюльный револьвер по чертежам собрать. Но пока хватало и этого примитива. Никто в цеху, и уж тем более мои новые «товарищи», не должен был даже догадываться, что у меня есть огнестрел.

— Хочется задать тебе много вопросов, приятель, но я так понимаю, содержательных ответов не предвидится, — ровным голосом обратился я к Немому, когда его взгляд окончательно прояснился.

Его болезненный, жалкий вид сбивал меня с толку. Человек на полу вдруг перестал быть похож на жуткого, безжалостного убийцу. Сейчас он смотрел на меня снизу вверх, и его темные глаза словно молили о помощи. Инстинкт самосохранения, первобытное желание жить брали верх над бандитской фанаберией, и это переворачивало внутри меня всё понимание происходящего.

В этот момент я отчетливо осознал, что вот так, хладнокровно добить его прямо сейчас я не смогу. Там, в дверях, когда он с ножом шел меня убивать, руки были развязаны у обоих — и я стрелял на опережение без малейших душевных терзаний. Это был честный бой. Но теперь… пустить пулю в голову связанному, стонущему человеку, который смотрит на меня с животным страхом? Нет, я не мясник. Точно не смогу.

— Я не хотел причинять тебе зло. Но ты сам пришёл ко мне ночью, чтобы убить, — жестко, чеканя слова, сказал я ему, кладя готовый самопал на колени.

Врал? Да, немного. Хотел. Но еще больше желания хоть что-то узнать и о том, как он убил моего отца и о Буримове. Немой только лишь исполнитель. Его не будет, проблема не решиться, найдется другой. Он вдруг замычал и замотал тяжелой, окровавленной головой, отчаянно отрицая мои слова.

— Что? Не убивать пришел? — я прищурился, подавшись вперед. — Тогда зачем ты здесь? Чтобы скрутить меня по-тихому и живьем отвезти своему хозяину?

Бандит часто, с готовностью закивал.

— Надо же… Что-то ты, дружок неговорящий, слишком быстро сдаёшь своего покровителя, — задумчиво протянул я, глядя на тлеющий фитиль. — Слишком быстро. Потому, веры нет тебе.

Я говорил это, машинально заканчивая перезарядку самопала. Засыпал щепоть пороха, плотно вогнал пыж. Нацелил тяжелый ствол на распластанного мужика, в глубине души мучительно решаясь… Смогу ли я нажать на спусковой крючок еще раз, добивая его? Тлеющий фитиль отбрасывал на бревенчатую стену пляшущие, тревожные тени, пахло сгоревшей серой.

— Ты убил моего отца, — процедил я сквозь зубы, отчаянно ища внутри себя железобетонное оправдание, чтобы завершить начатое дело и пустить ему пулю в лоб. — А значит, заслуживаешь смерти. Кровь за кровь.

Немой замычал громче и снова яростно замотал окровавленной головой, отрицая обвинение.

— Не ври! — рявкнул я, придвинув ствол ближе к его лицу. — Это сделал ты! Кому еще это было нужно?

Но мой запал уже угасал. Я поймал себя на мысли, что сам начинаю верить: это не он. В его темных, расширенных от боли и страха глазах читалась какая-то отчаянная, первобытная искренность. Я замер, глядя на него, и напряженно думал. Выбор стоял тяжелый: речь шла не просто о том, чтобы хладнокровно прикончить беззащитного, связанного человека. Речь шла о том, чтобы убить того, кто, как мне сейчас казалось, действительно не врал.

— Ты писать умеешь? — неожиданно для самого себя спросил я, чуть опуская оружие.

Немой замер, перестал мычать. Затем осторожно, с робкой надеждой закивал.

— Слушай внимательно. Я сейчас отвяжу тебе только правую руку, — сухо проинструктировал я. — Ноги останутся стянутыми, левую руку я намертво притяну к твоим лодыжкам, а самого тебя привяжу еще вон к той несущей балке. Дернешься — пристрелю. Но если будешь вести себя смирно, я не стану стрелять. Ты меня понял?

Судорожный, частый кивок был мне ответом.

— Мне нужно, чтобы ты подробно написал всё, что знаешь о грязных делах своего хозяина. Кто именно убил моего отца и как это произошло. Кто является истинным заказчиком всего того беспредела, что вы творите в паровозных мастерских, какова конечная цель… Пиши всё. Если готов сдать их, тогда поживёшь, — поставил я жесткое условие.

Я пододвинул к нему колченогий табурет, поставил чернильницу, положил стопку плотной серой бумаги и простое стальное перо. Развязал правое запястье. Немой тяжело вздохнул, размял затекшие пальцы, неуклюже обмакнул перо и вывел на листе первую фразу. Буквы ложились криво, с помарками, но вполне разборчиво:

«Я сам хочу смерти Буримова. Или чтобы он сгнил на каторге».

Я прочитал и опешил. Очень странный поворот.

— Тогда какого черта ты сюда приперся ночью с ножом? — вслух озвучил я повисший в воздухе вопрос.

Перо снова заскрипело по шершавой бумаге.

«Я бы не стал тебя убивать. Я хотел напугать и разозлить тебя настолько, чтобы ты сам пошел и убил Буримова. У тебя хватило бы духу. А я бы случайно оставил здесь свой револьвер».

Вот те раз. А ведь этот шрамированный молчун оказался далеко не дураком. Выстроил в уме целую многоходовочку и даже грамотно просчитал мой психологический портрет. Для окружающих я ведь был именно таким — импульсивным, дерзким парнем Прошкой. Парнем, который, если его припереть к стенке и довести до края, действительно способен взяться за оружие. И я бы пошел мстить, не задумываясь.

Ведь пришел к Буримову, угрожал ему, не побоялся.

— А, если бы я не пошел, то сестру бы мою искал, чтобы подложить Буримову и тогда я уже точно пришел его убивать? — спросил я.

Ответа не было. А это значит, что да, мог и так поступить Немой. А еще, кажется он говорит правду.

Я хмыкнул и пододвинул к нему огарок свечи поближе.

— Давай, пиши дальше, интриган, — сказал я, снова беря в руки самопал. — Бумаги у меня хватает, а до рассвета еще несколько долгих часов. Выкладывай всё.