Калуга. Главная паровозная мастерская

13 мая 1887 года

Она стояла чуть поодаль, намеренно зайдя за угол кирпичного цеха, чтобы скрыть нашу встречу от лишних глаз. Затейница. Напускала на себя неприступный, подчеркнуто деловой вид, но легкая неуверенность во взгляде выдавала ее с головой.

А выглядела Элеонора поразительно. Элегантное бежевое платье казалось абсолютным, почти кричащим диссонансом на фоне вездесущей кирпичной пыли и тяжелого заводского смрада. Волосок к волоску — прическе явно было уделено немало времени перед зеркалом, причем один игривый локон у виска был оставлен совершенно осознанно. И легкий, едва уловимый тон помады на губах… Раньше Элеонора не позволяла себе ни грамма косметики. По крайней мере, я этого не замечал. Красотка. Глаз не оторвать — да я и не пытался, рассматривал в оба, чтобы запечатлеть такой совершенный образ в памяти.

— Мадемуазель, — с легким полупоклоном произнес я и, к полному изумлению Элеоноры Рудольфовны, уверенно взял ее изящную кисть.

Лобзать и слюнявить прелестную ручку девушки, которая мне определенно нравилась, я не стал — лишь галантно обозначил поцелуй, застыв в миллиметре от кожи. Боковым зрением я заметил, что мои собственные пальцы, в которые намертво въелась въедливая рабочая грязь, выглядят на фоне ее светлой кожи откровенно нелепо. Внутри шевельнулся укол стыда, но внешне я не дрогнул, не выдав своего смущения ни единым мускулом.

Со стороны это, наверное, смотрелось комично: словно каждый чумазый ученик мастерового в Российской империи нынче готов целовать барышням ручки и декламировать стихи по-французски. Хотя с языками вышел промах. Английский я знал, немецкий — чуть хуже, а вот французскому меня не учили. Не принято было в Советском Союзе манерничать и грассировать.

— Вы паясничаете? — тихо спросила Элеонора, глядя почему-то не мне в глаза, а на свою вытянутую руку, которую я всё еще мягко удерживал.

— Вы про манеру общения, которую я выбрал с вами?

— Да. Вы словно бы подражаете дворянскому аристократизму, — она наконец потянула кисть на себя, словно желая спрятать ее от греха подальше в сумочку.

— Отнюдь, я не паясничаю, как вы изволили выразиться. Но если вы предпочитаете, чтобы я говорил с вами грубо, отыгрывая роль необразованного, неотесанного малолетнего чурбана, то извольте-с, барышня. Наукам мы не обучены, потому…

— Нет-нет, вы неправильно меня поняли! — Элеонора поспешно перебила меня, и в ее голосе промелькнула искренняя тревога. — Пожалуйста, верните всё как было. Просто ваш вид и ваши манеры… они так противоречат друг другу. Но я пришла не для этого.

На последних словах она словно опомнилась, пытаясь вернуть себе утраченный контроль.

А ведь я ей нравлюсь. Судя по всему — очень. Сейчас она держится куда менее уверенно, чем при нашей первой встрече. Сильно смущается, прячет взгляд. Любой подросток на моем месте мог бы легко обмануться в трактовке этих знаков, но явные признаки девичьей симпатии были налицо. Давить сейчас на девушку нельзя. Или всё-таки можно? Проживи хоть десять жизней, а так и не найдешь универсального ответа на вечный вопрос о том, как правильно вести себя с девушкой, которая к тебе неровно дышит и которая не безразлична.

Интересно, какой же формальный повод она придумала для этой встречи?

— Я хочу написать о вас статью. В газету или журнал, — Элеонора вздернула подбородок, стараясь придать голосу профессиональную, журналистскую твердость. — Хотелось бы, чтобы люди узнали о том, какими могут быть представители нового поколения… молодые люди из подлого сословия.

Последние слова она произнесла чуть тише и с явным, неподдельным сожалением, словно извиняясь за суровую сословную терминологию этого времени.

Она смотрела на меня, затаив дыхание, словно ожидая, что я вспыхну, стушуюсь или трусливо отведу взгляд. Но с чего бы мне обижаться? Она лишь вслух, с жестокой, почти наивной прямотой своего сословия, озвучила существующий порядок вещей. Между нами действительно лежал глухой водораздел, выстроенный из вековых предрассудков и чужого снобизма.

— Это ненадолго, Элеонора Рудольфовна, — произнес я негромко, но так, чтобы мой голос прорезался сквозь ровный, тяжелый гул работающих станков. — Я уже работаю над тем, чтобы использовать все бреши несовершенной системы нашего благословенного Отечества и выбиться в дворяне.

Я сделал полшага вперед. Теперь нас разделяло совсем ничего. Я неотрывно смотрел в ее глаза — глубокие, потемневшие от смятения и какой-то щемящей грусти. Передо мной стояла не надменная аристократка, а запутавшаяся девочка, чья выверенная картина мира прямо сейчас трещала по швам. И дышала она так, что кого иного и ветром сдуло.

— Я выбью себе положение хотя бы ради того, чтобы иметь законное, неоспоримое право претендовать на ваше сердце, — бросил я это признание как вызов.

Элеонора вздрогнула всем телом, стремительно отшатнувшись назад, словно мои слова ударили ее наотмашь. Ее губы приоткрылись в немом возмущении, грудь под тонким бежевым шелком платья часто-часто заходила от сбившегося дыхания. Она замерла так на долгие мгновения. Неумышленно, стихийно… и до одури соблазнительно.

Кажется, в этот миг она напрочь забыла, зачем вообще пришла в этот пропахший машинным маслом, сажей и раскаленным металлом заводской тупик. Впрочем, не обманывала ли она саму себя с самого начала? Эти наивные небылицы про разоблачительные статьи… Писать в светских журналах о таких, как я, минуя все мыслимые социальные ступени — это откровенная крамола. Запах революции, который она, сама того не ведая, принесла на подоле своего безупречного платья.

— Благодарю вас, Элеонора Рудольфовна, за то, что не стали возмущаться вслух, — мой тон стал мягче, обволакивающе. — И поверьте, я прекрасно отдаю себе отчет в том, какая между нами пропасть. Но выстроена она исключительно из картона социальных условностей. Вы ведь умная девушка и сами понимаете: я мог бы получить самое блестящее образование, если бы мне с рождения позволяло мое положение. Впрочем, высшее учебное заведение я так или иначе закончу. Гербовая бумага в наше время — да и в любые другие времена — значит для этого общества куда больше, чем то, что у человека в голове, и какими талантами он обладает на самом деле.

Она нервно сглотнула. Тень от заводской трубы перечеркнула ее лицо, сделав черты еще более драматичными.

— Но вы… вы не могли посметь сделать мне такое признание! — голос ее дрогнул, сорвался на беспомощный, сдавленный шепот. Она была растеряна, почти сломлена этой наглостью.

— Выбирая между лицемерными словесными кружевами, которыми принято опутывать девичьи сердца в ваших гостиных, и стальной, безжалостной прямотой, я предпочитаю второе. Согласитесь, было бы крайне подло с моей стороны начать за вами ухаживать, пряча очевидные намерения. В моем случае лучше сразу сорвать маски и расставить все точки над «i». Недосказанность — удел слабых.

Сказал — и замер, прислушиваясь к бешеному стуку крови в висках. Внутри все ликовало. Она не ушла. Не развернулась, гневно шурша юбками. Она осталась.

И тогда, подчиняясь какому-то древнему, первобытному инстинкту, окончательно опьянев от ее близости и понимая, что сейчас решается все — либо пан, либо пропал — я сделал последний выпад.

Мои руки, с въевшейся в кожу заводской гарью, властно обхватили ее тонкую талию. Я рывком притянул ее к себе. На долю секунды успел заглянуть в ее расширившиеся, затопленные паникой и первозданным женским испугом глаза, и, не давая ей ни единого шанса опомниться, жадно прильнул к ее губам.

Она оказалась совсем не такой холодной и отстраненной, какой отчаянно хотела казаться. Тёплая. Обжигающе горячая. Ее сбивчивое, тяжелое дыхание опаляло мою щеку. Я изо всех сил сдерживал свой порыв, стараясь быть предельно нежным, бережным, словно с хрупким стеклом. Я знал из опыта своей прошлой, взрослой жизни, насколько важен, насколько сакрален для любой девушки этот самый первый, настоящий поцелуй. Если девушка не избалована многими поцелуями и не только ими.

Я почувствовал, как напряжение уходит из ее плеч. Она дрогнула, закрыла глаза и вдруг… неуверенно, но так искренне подалась навстречу. Она наслаждалась этим моментом ворованного, невозможного счастья посреди кирпичной грязи.

А в следующую секунду мир взорвался.

Ее рука взметнулась вверх быстрее мысли. Тяжелая, наотмашь пущенная ладонь с оттягом обрушилась на мою щёку.

Звонкая пощёчина хлестнула по нервам. Она разорвала, распорола окружающее пространство. И наступила тишина. Абсолютная, звенящая в ушах вакуумная тишина — парадоксальная и жуткая, несмотря на то, что всего в двадцати шагах от нас тяжело ухали паровые прессы, истошно визжал металл, а в цехах надрывали глотки чумазые рабочие.

— Наглец! — выдохнула она.

Ее голос дрогнул, сорвавшись на шипение. Элеонора дернулась в сторону, намереваясь немедленно сбежать, раствориться в лабиринте цехов, но… замерла, так и не сделав спасительного шага.

Она стояла передо мной и судорожно хватала ртом пропитанный гарью воздух, словно выброшенная на раскаленный берег рыбка. Даже представить было страшно, какой разрушительной силы ураган бушевал сейчас под тонкими шелками ее платья. Ведь именно такие — внешне холодные, застегнутые на все пуговицы сословных приличий люди — скрывают внутри самые сокрушительные эмоции. Если этой стихии дать вырваться наружу, она сметет все на своем пути.

Я шагнул ближе и, проигнорировав ее слабую попытку отстраниться, вновь взял ее за руку. Ту самую изящную, дрожащую руку, которая секунду назад обожгла мне щеку. Взвесь кирпичной пыли медленно кружилась в лучах света, пробивающихся сквозь мутные окна, создавая в полумраке четкие, осязаемые световые столбы. И в этом контрастном свете мы были сейчас одни на всем свете.

Я внимательно, по-волчьи огляделся по сторонам — лишние глаза нам сейчас ни к чему — и, понизив голос, чеканя каждое слово, произнес:

— Я более не допущу подобной фамильярности по отношению к вам. Но вы должны понимать: то, что сейчас произошло, было абсолютно осознанным шагом. Чтобы вы наконец осознали весь бушующий ветер чувств, которые я к вам испытываю. Вы можете меня бояться. Можете ненавидеть. Уверен, сейчас у вас в голове пульсирует лишь одно желание — убить меня на месте. Но с этой секунды я буду вести себя лишь в тех границах, которые вы сами мне очертите.

— Я… я в крайней растерянности, — Элеонора сглотнула, не решаясь поднять на меня глаза. — Вы… вы не должны питать ложных надежд. Впрочем, я и так вижу, что вы прекрасно понимаете обстоятельства…

— Именно поэтому, — мягко перебил я, — если на то останется ваша воля, я буду готов ответить на любые вопросы для вашей гипотетической статьи. Статьи, которая, если она когда-нибудь увидит свет, непременно произведет на читателей неизгладимое впечатление.

— Да… мы можем с вами поговорить. Чуть позже, — ее голос наконец обрел подобие твердости. — Мне нужно идти. Не сейчас. И вы должны знать, что я сговорена. Против, но сговорена отцом.

— Мне нужно немного времени, чтобы стать тем, за кого вашему отцу не будет стыдно отдать дочь.

— Наглец! Ну какой же наглец! — сказано было явно с непонятной даже для самой Элы эмоциями.

Ожидаемо. После такого эмоционального взрыва Элеонора Рудольфовна выбрала тактическое отступление, чтобы в одиночестве разобраться с тем хаосом, который я поселил в ее душе. А в том, что чувства ко мне там есть, и весьма сильные, я теперь не сомневался ни на секунду.

Я проводил взглядом ее удаляющийся силуэт. Ее строгое, потемневшее в тенях завода платье быстро растворилось в промышленном полумраке. Внешне — ледяная, неприступная статуя. Внутри — оголенный провод.

Прохладный воздух цеха наконец остудил мою горящую щеку. Адреналин, бурливший в крови после этого безумного поцелуя, требовал выхода, требовал действия. Я резко развернулся и решительно зашагал вглубь цеха.

Подойдя к своему верстаку, я сгреб в охапку тяжелые листы ватмана — готовые, выверенные до миллиметра чертежи нового механизма крепления вагонов. Никому не говоря ни слова, игнорируя оклики мастеров, я прямым курсом направился к кабинету ведущего инженера.

Не по чину мне было туда соваться. Ох, не по чину. Но многое из того, что я уже сделал в этой жизни, и того, что только собирался совершить, выходило за рамки любых табелей о рангах. В таких ситуациях есть только два пути: либо покорно принять свое место в пищевой цепочке, либо с головой в омут — ломать систему через колено. Второй вариант подходил мне куда больше. Да и поговорка о том, что за спрос в нос не бьют, работала безотказно. Один удар по лицу я сегодня уже получил, второго точно не предвидится.

— Господину ведущему инженеру нельзя! Николай Иванович занят! — попытался грудью преградить мне путь Арсений, бледный помощник инженера, вскочив из-за своего стола в приемной.

— Уверен, новости, которые я собираюсь ему сообщить, перевесят любую его занятость, — ледяным тоном отрезал я.

Я пер вперед с такой хищной, бронебойной уверенностью, что остановить меня сейчас можно было разве что вооруженным конвоем. Не сбавляя шага, я отодвинул растерявшегося Арсения плечом, коротко, скорее для проформы, стукнул костяшками пальцев по дубовому полотну и решительно распахнул дверь в кабинет ведущего инженера.

Николай Иванович сидел за столом, напряжённо изучая какие-то документы и машинально прихлёбывая остывающий кофе. Моё бесцеремонное появление заставило его вздрогнуть и оторваться от бумаг.

— Вы теряете всякий такт, — вместо приветствия сухо бросил он. — А ведь я, было дело, посчитал тебя почти образованным человеком.

Наше общение с ходу началось с отборной выволочки.

— Господин ведущий инженер, я пришёл к вам с прорывной технологией, — не сбавляя напора, ответил я. — С тем, что непременно прославит вас, а в какой-то степени, смею рассчитывать, и меня.

— Вы опять про то крепление между вагонами? — Николай Иванович устало потёр переносицу.

Я в очередной раз уловил эту примечательную деталь: в разговоре со мной он то и дело перескакивал с пренебрежительного «ты» на уважительное «вы». Это был отличный маркер — значит, я уже нахожусь на пути к признанию. Я и раньше замечал, что Николай Иванович относится к толковым мастеровым с определённым пиететом. К некоторым из них он действительно обращался исключительно на «вы», что разительно выбивалось из общепринятой практики общения с рабочим людом.

Раньше мне казалось, что это лишь хитрая управленческая уловка. Мастеровым ведь настолько льстило подобное отношение, что они были готовы из кожи вон вылезти, лишь бы сделать всё в лучшем виде, стоило только инженеру об этом попросить. Но теперь я отчётливо понимал: это его внутренняя, глубинная потребность. Видя перед собой человека, умеющего не только работать руками, но и включать голову, он проникался к нему невольным уважением. И всё же социальная инерция брала своё — он то и дело одёргивал себя, возвращаясь к более «правильному» в понимании многих тону разговора с подлым сословием.

— Вот усовершенствованные чертежи, — я решительно шагнул к столу и положил перед инженером три плотных листа ватмана.

Он нехотя взял их. Скептически посмотрел на меня, хмыкнул и опустил взгляд на бумагу. В кабинете повисла вязкая тишина.

— Кто помогал? Арсений? — голос инженера лязгнул металлом. — Он вполне умелый чертёжник. — Николай Иванович поднял голову, глядя на меня в упор, словно поймал на дешёвой лжи.

— Это я сам.

— Не лги мне! — рявкнул Николай Иванович, резко вскакивая с места.

Он дёрнулся так сильно, что едва не перевернул чашку. Кофе плеснул на край блюдца, но инженер в последнюю секунду чудом успел перехватить опасно накренившийся фарфор, спасая ценные документы.

— Для того, чтобы так чертить, нужно профильное образование!

— И тем не менее, внимательно изучая другие чертежи, в том числе те, что остались от моего батюшки, я этому выучился, — спокойно парировал я, выдерживая его тяжёлый взгляд. — Не такая уж это и мудрёная наука, на самом деле, если руки растут из нужного места.

— Это определённо невозможно… — Николай Иванович медленно, словно из него разом выпустили весь воздух, опустился обратно в кресло. Он устало потёр лицо ладонями. — Я словно бы говорю со своим коллегой… Смотрю на вас… на тебя… и вижу мальчишку. Но стоит только закрыть глаза — чертовщина какая-то.

— Господин ведущий инженер, такой уж я есть. Но я пришёл не за похвалами. Я бы хотел предложить вам взять на себя авторство этого усовершенствования. Если на то будет ваша воля, я был бы предельно счастлив ограничиться скромным статусом соавтора.

— Предельно счастлив… Моя воля… — желчно передразнил меня Николай Иванович.

Было кристально ясно: не только моё нахальное вторжение послужило причиной его столь скверного расположения духа.

— Чертёж интересен. Но выглядит так, словно вы его у кого-то позаимствовали. Ну что ж, идёмте в цех. Покажете мне, что вы там натворили, — строго, с непоколебимой решимостью обличить меня во лжи, отрезал Николай Иванович и шагнул к двери. — Мне долго тебя ждать? Заруби на носу: если ты меня сейчас разочаруешь, я просто вышвырну тебя с завода. Потому что… Да не может такого быть, чтобы ты мне сейчас пытался продать это.

Больше не проронив ни слова, мы вышли из кабинета. Ведущий инженер лишь небрежно махнул рукой своему заместителю Арсению. Тот послушно пристроился следом, мелко семеня, а временами и вовсе срываясь на бег. Николай Иванович шёл стремительно, рубя пространство размашистыми шагами, так что и мне — хотя я был росточком даже повыше его — приходилось изрядно ускоряться.

Не просто зайдя, а буквально ураганом влетев в цех, инженер замер как вкопанный и окинул взглядом пространство.

Да, здесь уже было вычищено почти всё. Ни одной бесхозно брошенной детали, ни единой ржавой железяки под ногами. Две внушительные горы откровенного мусора и многолетней грязи были аккуратно складированы в разных концах цеха. Рядом уже стояли носилки, на которые рабочие начали грузить этот хлам, чтобы навсегда выдворить его из нашего производственного храма.

— Не удивлюсь, если и это — дело твоих рук, — сквозь зубы прошипел Николай Иванович, но я отчётливо слышал, как вместе с этими словами испаряется его первоначальный гнев.

Он быстрым шагом подошёл к механизму — тому самому, который в моём родном советском времени назывался бы автосцепкой СА-3. Взялся за холодный металл. Начал крутить, с усилием вставлять и изымать запорный зуб, призванный намертво фиксировать сцепку двух многотонных вагонов.

— Как же просто… — выдохнул он, поражённый элегантностью решения. Затем резко обернулся ко мне: — Побожись! Как на духу побожись, что это придумал ты сам! Что ни у кого не украл и нигде не подсмотрел!

Я тут же размашисто перекрестился, заверяя всеми святыми, что говорю чистую правду. Хотя, судя по его глазам, этого было недостаточно. Его неверие в то, что простой ученик вообще способен создать нечто подобное, плавно перетекало в уверенность, что я это где-то увидел. Где именно — инженер и сам бы не сказал, но поверить в мой гений ему было физически больно. Мол, подсмотрел, запомнил и ловко воплотил в металле. Молодец, конечно, но…

— Это наше с вами изобретение, — чеканя каждое слово, произнёс я, глядя ему прямо в глаза.

— Кто отливал детали? — спросил он.

— В литейном цеху. Догоняли по месту.

— В смену?

— После выполнения полученного задания, — сказал я.

— Насколько уменьшена конструкция?

— В пять раз, примерно. Иначе весила бы больше десяти пудов, — так быстро и четко, как задавались вопросы, я отвечал.

— Ко мне в кабинет! — почти выкрикнул Николай Иванович и вновь решительно зашагал прочь из цеха.

Не рабочий день, а какая-то тренировка по спортивной ходьбе. Но я, разумеется, безропотно последовал за ним.

— Почему ты называешь это нашим? — тяжело дыша, спросил инженер, когда мы вновь оказались вдвоём за закрытыми дверями его кабинета. — Ты не понимаешь, что благородного человека подобное предложение может оскорбить? С какой стати я должен присваивать чужие заслуги?

Истинный дворянин. Ни грамма — не бизнесмен. Любой другой на его месте уже мёртвой хваткой вцепился бы в идею: запатентовать конструкцию, а затем втридорога продавать её по всему миру, где прямо сейчас разгорается колоссальный, безумный бум строительства железных дорог и паровозов.

— Во-первых, потому что именно вы натолкнули меня на эту мысль, — спокойно ответил я. — А во-вторых, господин ведущий инженер… ну как я, всего лишь безродный ученик, смогу довести это дело до ума? Здесь нужны патенты. А нанять толкового стряпчего, который разбирается в международном патентном праве, я не могу физически, даже будь у меня на то средства. Вот поэтому я и предлагаю: пусть это будет ваше изобретение. Но в соавторстве со мной. Нам нужно срочно, немедленно оформлять патенты. В Англии, в Америке, во Франции…

— Да прекрати ты уже! — взорвался Николай Иванович. — И без того у меня складывается стойкое ощущение, что меня водят за нос!

Я благоразумно замолчал. Инженер тяжело подошел к массивному графину с водой, подрагивающей рукой налил себе полный стакан и выпил его залпом, словно спирт. Кадык на его горле нервно дернулся.

— То, что ты предлагаешь… — он с шумом выдохнул, глядя куда-то сквозь меня. — Это действительно нужно. Жизненно необходимо. Поезда то и дело сходят с рельсов. Бывает, что отдельные вагоны на ходу отцепляются, страшно бьются друг о друга. Ездить стало крайне опасно, особенно в тех вагонах, где есть верхние полки. И эта твоя конструкция… дьявол, она ведь и правда спасет ситуацию. Я буду думать, как с этим поступить. Говоришь, патент взять?

— Да, господин ведущий инженер. Патент. И это не только прославит вас, ну и, опосредованно, меня. Это даст заводу монопольную возможность производить такие узлы в колоссальных масштабах. Только заклинаю: не оформляйте патент на завод. Пусть он будет зарегистрирован на вас. И на мне.

— На тебе… — эхом отозвался он, словно пробуя эту дикую мысль на вкус.

— Я понимаю, что звучит дерзко. На простом ученике…

— А вот это прибеднение хотя бы прекращай! — раздраженно отмахнулся Николай Иванович. — Завтра же сходишь и оформишь себя как подмастерье. Какой вообще смысл держать тебя в учениках, если ты, как внезапно выясняется, лучший работник на всем заводе?

— Благодарствую, господин ведущий инженер…

Он устало прищурился:

— У тебя что-то еще? По глазам вижу.

— Есть одно предложение, — осторожно начал я, — которое, возможно, выйдет мне боком. Но оно способно серьезно продвинуть ту задумку с механизмом, что я вам показал…

— Ну, говори, чего уж там, — криво усмехнулся ведущий инженер. — Терять мне сегодня уже нечего.

В итоге я выбил себе укороченный рабочий день. Пока — только в качестве личного исключения. Мол, для того, чтобы было время готовить чертежи. Азарт Николая Ивановича был мне союзником в этом.

Но я уже успел переговорить с мужиками в цеху: мы договорились провести на следующей неделе неслыханный эксперимент. Поработать настолько ударно, слаженно и эффективно, чтобы выполнить стандартную дневную норму всего за восемь, максимум десять часов. Да, никто не отпустит после. Но довести до начальства, что сумели, нужно. Если не будет идиотизма, не подкинут еще больше работы, как мы можем… То и затеять разговор о том, что такое новшество, как уменьшение рабочего дня, возможно.

Никто в этом времени даже в самых смелых, крамольных фантазиях не помышлял о восьмичасовом рабочем дне. Это звучало как чистая утопия. Но вот сократить каторжную смену с двенадцати часов до десяти — это выглядело уже более реалистично. Я собирался на практике, с готовыми изделиями в руках, доказать начальству: при грамотной организации труда и правильной мотивации цех за десять часов выдаст продукции никак не меньше, чем за двенадцать. Да еще и с полноценным, официальным обедом.

Пока я планировал обставить это как некую игру, азартный рабочий спор. Но в перспективе было бы неплохо закрепить это официально. Пусть даже с жестким условием: не выполняем норму — возвращаемся к прежней потогонной системе. А если справляемся (хотя я был уверен, что норму нам под шумок еще и поднимут) — оставляем десятичасовой график.

Домой я шел быстрым шагом, предвкушая, как потрачу первый из выигранных часов на бумажную работу. Мне нужно было срочно сесть за составление свода правил техники безопасности. Я собирался взять то, что досконально знал из своего будущего, и бережно, без лишних технологических терминов, адаптировать к реалиям века нынешнего.

Ну а все остальные освободившиеся часы предстояло убить на ремонт. Ребята снова натащили в мой угол целую гору барахла. Не знаю, сколько еще продлится этот непрерывный аврал по починке скупленного за копейки сломанного хлама. Рано или поздно городские свалки и барахолки будут вычищены нами под ноль, но пока… по моим скромным подсчетам, когда я приведу все это в божеский вид, мы сможем выручить почти двести полновесных рублей. Настоящее состояние!

И это при условии, что нас не подведет ушлый торговец, который начал брать восстановленные товары на реализацию. Он накидывал на них совершенно немыслимую маржу — просил две трети от стоимости нового самовара или керосиновой лампы! На мой взгляд, это была откровенная жадность, ведь мы отдавали ему товар за полцены. Впрочем, я и чинил на совесть — так, что от новой, только что с фабрики вещи отличить было практически невозможно.

Казалось бы, жизнь стремительно налаживалась. Жить бы да радоваться.

Если бы не одно «но».

Я спинным мозгом чувствовал сгущающееся в воздухе напряжение. Я всё ещё ждал удара. И знал, что он будет сильным.

От автора:

Недокументированные свойства квантового компьютера образовали хронологическую воронку, в которую угодили наши современники. Из 2023 года в 1916й. Севастополь времен Первой мировой. И выход там же, где вход… https://author.today/work/596526