Калуга. Главные паровозные мастерские.

13 мая 1887 год.

Два дня пролетели так, словно ничего и не было. Я всё ждал, что тугая пружина событий наконец-то разожмется, что начнутся последствия, что Буримов перейдет к активным действиям. Но вокруг повисло вязкое затишье. Штиль, который бывает предвестником бури.

Мальчишки следили за действующими лицами. Не знаю, понимал ли Немой, что за ним слежка, или околоточный, который, казалось, вовсе забыл о существовании завода. Не видно и не слышно, но он в городе и служит все там же.

Я пользовался этой передышкой и спокойно работал, воплощая в металле свою систему крепления вагонов. Ничего запредельно сложного в конструкции не было, но вес деталей и специфика сборки требовали крепких рабочих рук — в одиночку мне было не справиться.

Эраст Никитич на заводе так и не появился. И дома тоже его не было. Матрона Адольфовна устроила такую истерику, что теперь вся Калуга, может и Подольск с Серпуховым и дальше, знают о горе большой женщины. Эраст обокрал ее и сбежал.

Весь праведный гнев трудового народа, да и заводского начальства, напуганного попыткой диверсии, обрушился именно на него. Оно и понятно: проще всего спустить собак на того, кого нет рядом и кто не может сказать ни слова в свое оправдание. Тем более, если человек так спешно бежал из Калуги. Железная логика толпы и кабинетов: без вины не бегут. Раз исчез — значит, саботажник.

Я стоял, тяжело опираясь почерневшими руками о край верстака, и неотрывно смотрел на свое творение. Ну не только свое, а еще и Матвея Ильича. Ульян деятельно помогал. И вот она… Г лежала передо мной — массивная, изогнутая, но великая, детяль, механизм. Я протянул руку и провел шершавыми, в свежих мозолях пальцами по дуге большого зуба, затем спустился к малому. Металл под ладонью еще отдавал приятным, ровным жаром.

В этой тяжелой, литой геометрии не было ничего общего с примитивными, слепыми цепями и стяжками, что висели на нынешних вагонах. В изгибах выкованного мной зева читалась логика надежности.

Мой взгляд остановился на толстом стальном замке, укрытом внутри кармана сцепки. Передо мной была сцепка вагонов СА-3, ну или сильно похожее на нее изделие. Всяко нужно внедрять.

Я был горд собой. За два дня, не забывая о непосредственной работе, мы смастерили наглядный пример, какой может быть сцепка. Теперь ведущий инженер не может не увидеть перспективы. Тут важно, чтобы и моя выгода учитывалась. И чтобы русские поезда были самыми безопасными в мире.

— Всё! — выдохнул я, с силой вытирая руки начисто выстиранной ветошью. — Теперь пора и поговорить с рабочим людом. А чистыми тряпками само удовольствие вытирать руки.

Я подошел к делу педантично: заранее собрал по углам цеха все более-менее сносные тряпки, на свои деньги купил дешевого мыла, добавил щелочной золы из печей и выварил всё это добро так, что ткань скрипела. На заводе ведь как бывает — вытрешь лоб от пота казенной тряпкой, а лицо становится еще чернее от въевшейся мазутной сажи. Теперь же ткань не оставляла на коже грязных разводов, что после возни с тяжелыми, промасленными деталями было настоящим спасением.

— Давай, Матвей Ильич, собирай людей, — сказал я, оборачиваясь к старому мастеру.

— Ох, затеял ты дело неладное… — глухо пробурчал старик в седую бороду.

Он тяжело вздохнул и перевел взгляд на Ульяна. Тот, черный от чугунной пыли, навалился грудью на станину остановленного станка и тяжело, со свистом глотал спертый цеховой воздух, не в силах даже разогнуться.

— Матвей Ильич, ну Ульяна же мужики не послушают, к чёрту пошлют — вон он, еле дышит, — принялся увещевать я старика. — А вы нынче в нашем цеху самый уважаемый человек. Раньше, конечно, был спор, кому первенство держать — тебе или, царствие ему небесное, Даниле. А нынче, кроме вас, никого с таким весом не осталось. Одни молодые да скромные. Работают-то они добротно, рук не жалеют, а вот сказать людям веское, ладное слово, чтоб послушались — не могут.

Вернее сказать, я и сам здесь всё ещё числился учеником. Но нужно было ломать эту систему. Еще вчера я снова ходил к ведущему инженеру, пытаясь объяснить суть сцепки на чертежах, но тот лишь брезгливо отмахнулся.

— В металле соберешь, покажешь мне в деле, и чтоб работало без сбоев. Вот тогда сниму с тебя ученические нашивки, будешь подмастерьем, — сухо бросил он, даже не поднимая глаз от бумаг.

Конкурс среди учеников на звание подмастерья должен был состояться на днях. Провести его, кроме самого ведущего инженера и его помощника, было некому. Но начальству сейчас явно было не до того: по заводу упорно пополз слух, что с инспекцией пожалует сам губернатор. Ждали его не то на этой неделе, не то на следующей. Скорее всего, всё же на следующей, потому что на календаре стояла пятница.

А завтра суббота. И если для нас, чумазых заводских рабочих, это был обычный, изматывающий трудовой день, то начальствующие лица по выходным рвать жилы не привыкли. Более того, с пятничного вечера в благородных собраниях начинали давать балы, устраивали приемы и званые ужины. До вагонных ли сцепок тут господину инженеру?

Я смотрел на пыхтящие трубы калужского завода и думал о том, что в этом ритме заключается весь сегодняшний мир. Мир неумолимо ускорялся. Люди вокруг начинали жить быстрее, жаднее. Старики по привычке сокрушались, что молодёжь вечно куда-то спешит, суетится, что нет у них времени степенно посидеть, чайку попить, да подумать, оттого и поступки их, мол, бездумные. Но в этих стариковских ворчаниях крылось лишь оправдание лени и неспешности прошлых, патриархальных десятилетий.

В той жесткой, лязгающей шестеренками стадии капитализма, в которую сейчас с размаху вступала Российская империя, ждать было смерти подобно. Будешь сидеть на завалинке и глубокомысленно чесать бороду — другие начнут действовать, перехватят заказ, внедрят патент. И в итоге ты останешься на обочине истории, ни с чем. Лишь наедине со своими великими, но никому не нужными мыслями.

Люди нехотя стянулись к нашему верстаку. Рабочих рук в цеху катастрофически не хватало: на всю огромную площадь оставалось всего три полноправных мастеровых да четыре подмастерья. А вот количество безымянных учеников даже строгому учету не поддавалось — текучка была страшная. Одни приходили, не выдерживали адского труда и сбегали, других выгоняли за пьянство или криворукость, и на их место тут же заступали новые.

Постоянных, официально оформленных учеников числилось всего пятеро. И дело было даже не в жадности мастеровых — за каждого подопечного заводская контора, между прочим, доплачивала к жалованью по два, а то и по три рубля сверху. Проблема крылась в другом: мастера просто не умели ни с кем общаться. Большинство из них были людьми забитыми, угрюмыми. Уткнутся с утра в свой станок, ссутулятся и точат деталь до самого гудка, обмениваясь друг с другом разве что матом. От того, как мне кажется, и работа в цеху не всегда шла ладно.

Людей с такой жилкой, как у Матвея Ильича, в этом времени вообще было немного. Старик умел виртуозно сбагрить черновую работу на других, но при этом находил нужные слова: где-то мог сурово припугнуть, где-то — поощрить так, что пацаны потом летали как на крыльях.

— Вот что я вам скажу, люд рабочий, — покряхтев и насупив седые брови, начал Матвей Ильич. Он мастерски напустил на себя вид великого мудреца. — Так, как в нашем цеху нынче заведено, больше быть не может! Чистота и порядок у станков должны соблюдаться неукоснительно…

Тут старик запнулся и бросил на меня быстрый, ищущий одобрения взгляд. Но заводские — мужики тертые. Они были далеко не слепыми и прекрасно понимали, откуда на самом деле растут ноги у этих внезапных новшеств.

— Да говори уже прямо, не тяни ты как паровоз! — вдруг усмехнулся из толпы Митрофан. — А то мы не ведаем, чьи это слова и кто тебя, Матвей Ильич, нынче наущает.

Митрофан перевел цепкий взгляд на меня. Это был крепкий, толковый подмастерье. На мой взгляд, ему было лет двадцать пять, не меньше. Работал он справно, соображал быстро, и из всех присутствующих именно он мог бы стать настоящим неформальным лидером цеха. Но подмастерье — это всё еще не мастер. Веса в заводской иерархии у него маловато, за собой людей не поведешь. Потому-то я и был уверен, что меня, обычного ученика, слушать не станут, и намеревался действовать чужими руками — через авторитет Матвея.

Но, как оказалось, от людей не укрылось моё недавнее плотное общение с ведущим инженером. Да и слава по заводу уже успела разлететься: рабочие шептались, пересказывая байки о том, как я — то ли по уму, то ли каким-то ведьминским чутьем — вычислил диверсанта, который собирался крупно напакостить всему заводу.

— Раз уж ты с самим начальством на равных говорил, то давай, вещай сам, — добавил Митрофан, скрестив на груди тяжелые, перемазанные в мазуте руки. — Авось что мудрое скажешь.

— Будь по-вашему, — спокойно отозвался я и шагнул вперед из-за широкой спины растерявшегося Матвея. — Разве же вам самим неприятно будет, если в нашем цеху появится человеческий порядок? Но чистота — это только начало. Последние дни я внимательно смотрел, кто и как из вас работает. Я еще согласую это с инженером, но хочу сделать так, чтобы мы больше не толкались локтями, выполняя одну и ту же деталь от начала до конца. Мы распределим обязанности. Каждый станок и каждый человек будет выполнять только одну конкретную операцию, одно задание. Но делать её будет быстро и хорошо. Конвейер.

Толпа недоуменно загудела, переваривая услышанное.

— О! — вдруг звонко выкрикнул один из чумазых мальчишек-учеников. — А нам в земской школе рассказывали! Что такие вот мануфактуры раньше были… ну, когда работу на мелкие части дробили и между всеми распределяли. Что это в Европе дало… этот… как его…

Мальчишка запнулся и начал остервенело тереть затылок, словно это механическое движение могло помочь ему вытрясти из головы заученный на уроках материал.

— И это дало мощнейший толчок для развития всего капиталистического производства в Европе, — негромко, но веско закончил я за мальчишку, глядя в лица притихших рабочих. — Тот самый толчок, за которым наша империя гонится до сих пор. И всё никак не может угнаться.

При упоминании о Европе перед мысленным взором вдруг возник до боли ясный образ. Элеонора Рудольфовна. Строгая, невероятно красивая учительница, стоящая у меловой доски и увлеченно рассказывающая о становлении мануфактурного производства. Сердце предательски защемило. И дело было даже не в тех трепетных, глухих чувствах, что я питал к этой недосягаемой женщине. Меня душила жгучая ненависть к собственному бессилию. Нас разделяла великая, непреодолимая сословная пропасть, перепрыгнуть которую обычный фабричный чумазый ученик не мог при всем желании.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и снова посмотрел на хмурые лица мастеровых.

— Для начала предлагаю вот что. Всем цехом дружно беремся за уборку. Никакой вековой грязи под ногами и на верстаках быть не должно. Железо должно блестеть! И второе… — я обвел мужиков взглядом. — Предлагаю скинуться и создать рабочую кассу взаимопомощи. Из нее, во-первых, будем регулярно закупать нормальное мыло. Чего греха таить — мы приходим со смены, несет от нас прогорклым маслом и потом, как от свиней. Нормально отмыться нечем. А во-вторых… Если у кого в цеху приключится беда, чтобы у нас всегда была общая копейка поддержать человека.

Я замолчал, выдерживая паузу. Момент был скользкий. Сейчас мои пока еще скромные инициативы должны были встретить либо одобрение, либо глухое, злобное отторжение — никто не любит расставаться с кровными.

— А ведь верно Прохор говорит, — веско вставил свое слово Матвей Ильич, заступаясь за меня. — Что же мы, братцы? Данила преставился, а мы семье его, вдове с детишками, ни копейкой не подсобили! Понятно, что никому не охота рублик-другой от получки отрывать в общую кружку. Но что поделать? У каждого из нас беда может на порог шагнуть, когда без чужого плеча — никак. На заводе увечья каждый день выходят. Так хоть на костыли покалеченному брату деньгу соберем!

Толпа глухо загудела. Никто больше не высказался против. Люди переглядывались и хмуро кивали, соглашаясь с железной правотой старика.

— Вот и о другом хотел я с вами договориться, — почувствовав опору, жестче продолжил я. — Нельзя нам больше без техники безопасности. Это правила такие, строгие, которые блюсти надо неустанно, чтобы пальцы в шестернях не оставлять. Очки защитные каждому за станком нужны! Выдать их должно руководство завода, я об этом с инженером еще поговорю. Но если начальство откажет… Разве же нам глаза наши не дороги? Сами скинемся и сладим, чтоб горячей стружкой не выбило. Иначе через десять лет такой каторги каждый второй из нас ослепнет!

Рядом раздался тяжелый, исполненный застарелого горя вздох. Я скосил глаза — Матвей Ильич низко опустил голову. Он был как раз из тех, кто за годы у станка посадил зрение почти окончательно. Старый мастер видел теперь лишь размытые силуэты в цеховом полумраке, не различая деталей. Без помощи зрячих учеников он был уже как без рук.

— Так как же всё это в жизнь-то воплотить? — вдруг подал голос один из мастеровых с задних рядов. — Тут же порядок нужен… Ученость на такое потребна!

Выкрикнул — и тут же испуганно втянул голову в плечи, спрятавшись за спины товарищей, словно сболтнул лишнего начальству.

— Насчет учености не переживайте. Я всё это и сделаю, — твердо ответил я.

Оно и понятно: раз уж я эту кашу заварил, раз прозвучала инициатива, то мне ее на своих плечах и тащить. Отступать я не собирался. Глядя на этих измученных трудом мужиков, я ясно понимал одну историческую истину. То, что на российских заводах сейчас напрочь отсутствует охрана труда, что покалеченный рабочий остается один на один со своей бедой и вмиг превращается из уважаемого кормильца в нищего калеку — именно это и станет главным детонатором грядущих потрясений.

Именно эта безысходность скоро толкнет рабочий класс в объятия радикальных политических течений. Революционеры пообещают им то, чего не дает империя: безопасность, страховку и право на жизнь. И чтобы не допустить большой крови в будущем, начинать менять этот жестокий порядок нужно было прямо сейчас. С одного грязного цеха в Калуге.

— Так если вы не против, товарищи, то давайте прямо сейчас и приступим к уборке, — решительно подытожил я.

Мужики переглянулись, кто-то в сомнении пожал плечами, но слова уже упали на благодатную почву. Рабочие нехотя похватали лопаты, скребки и метлы. И в цеху, наконец, началась масштабная битва с вековой копотью, промасленной грязью и откровенно раскиданными по всем углам тяжелыми инструментами.

Глядя на то, как лопаты со скрежетом сдирают с пола окаменевшую стружку, смешанную с мазутом, я не переставал удивляться. Меня искренне поражало: как так вышло, что перед визитом самого губернатора руководство Главных паровозных мастерских даже не озаботилось тем, чтобы навести в цехах хоть какой-то марафет?

Хотя, если поразмыслить, ответ был очевиден. Заводское начальство сейчас явно суетилось совсем в другом месте: готовили шикарные столы, стелили скатерти, выставляли дорогие французские коньяки и хрусталь, чтобы встречать исключительного гостя по высшему разряду. Маршрут высокой инспекции давно был утвержден, и наш пропахший потом и железом черновый цех в него явно не входил. Губернаторам такое не показывают.

Этим утром, когда я только пришел на смену, надзиратель Рудольф Карлович, наскоро проверив наличие личного состава, тут же умчался на улицу. Я выглянул в окно и всё понял: на путях чуть поодаль стояли два новеньких паровоза. Их сейчас в авральном порядке, до кровавых мозолей начищали ветошью до зеркального блеска, а кое-где прямо на ходу подкрашивали. Классические потемкинские деревни.

Несложно было догадаться, что губернатору с помпой презентуют именно эти два готовых локомотива. И у меня насчет этого показательного блеска зрели серьезнейшие планы. Губернаторский визит — идеальный рычаг, чтобы сдвинуть с мертвой точки то новшество, которое я намеревался внедрить: мою автоматическую сцепку.

К сожалению, в обход ведущего инженера мне этот проект ни за что не протолкнуть. Значит, в ближайшее время нужно вырвать возможность для разговора с ним с глазу на глаз. Я был уверен: как только до инженера дойдет, что именно я изобрел и какие барыши это сулит, у него тут же алчно зачешутся руки забрать всё себе.

И вот тут мне нужно было не прогадать. Отдавать свою идею задарма я не собирался — нужно было во что бы то ни стало стать соучредителем патента. Как именно работает патентное право в Российской империи, я пока толком не знал, но выяснить это нужно было срочно.

А тем временем работа в цеху спорилась. В какой-то момент мужики, разогрев мышцы, густо и протяжно запели рабочую артельную песню. Под этот тягучий, грубый ритм махать метлами и скрести лопатами стало как-то слаженнее, легче.

— Прохор! — вдруг вырвал меня из мыслей тихий голос.

Ко мне вплотную подошел подмастерье Митрофан — тот самый, что активнее всех поддержал меня в споре. Он оглянулся по сторонам и, перекрывая шум работы, зашептал мне прямо в ухо:

— Тебе тут товарищи просили передать… Приглашаем тебя на вечерний разговор. В тайное место. Уж больно правильные дела ты сегодня затеял, да и говоришь ладно, за душу берет. Нам в кружке такие толковые товарищи ой как нужны. Вечером за тобой зайду, вместе сходим. Только смотри, не болтай никому. А то здоровье на заводе потерять — раз плюнуть.

Он многозначительно, тяжело посмотрел мне в глаза и отошел к своему верстаку.

Вот так новости. Позвали в тайный кружок, да еще и пригрозили для острастки. Но, немного поразмыслив, я решил, что посетить это нелегальное собрание всё-таки стоит. Хотя бы для того, чтобы понимать, чем дышат эти люди и чего они реально хотят. Если повезет, через их подпольную солидарность у меня получится протолкнуть полезные вещи прямо здесь, локально, в наших паровозных мастерских.

Я ведь ни разу не теоретик. Мне чужды все эти марксистские догмы и большевистские прокламации, хотя, при желании, я мог бы заткнуть за пояс любого их оратора, опираясь на знания из будущего. Но я был и остаюсь прагматиком, человеком дела. Моя цель проста: здесь и сейчас улучшить рабочую атмосферу, обезопасить труд и сделать жизнь этих суровых людей хоть немного светлее. А вот лезть в пламенные революционеры, на баррикады — увольте. В такие игры я не играю.

— Прохор! — вдруг истошно прокричал мальчишка-посыльный, врываясь в клубы пыли у входа в цех. — Беги к воротам! Там к тебе барышня пришла!

Шкрябанье лопат и песня резко оборвались. Все мужики как по команде прекратили работу и уставились на меня. В повисшей тишине дед Матвей Ильич степенно разгладил седую бороду и сально, с хитрым прищуром усмехнулся:

— А погляньте-ка, братцы, как оно выходит! За Прошкой нашим уже барышни на завод бегают! Мужает пацан!

Цех тут же грохнул густым, раскатистым хохотом. Мужики заржали в голос, одобрительно улюлюкая, опираясь на лопаты и толкая друг друга грязными локтями.

И что в этом было такого уж гомерически смешного? Может, их забавляло само это резкое противоречие: чумазый, промасленный насквозь заводской ученик — и вдруг у ворот его ждет какая-то «барышня»? Если честно, я и сам в глубине души был уверен, что к такому, как я сейчас, ни одна приличная девушка на пушечный выстрел не подойдет.

Бросив ветошь на верстак, я направился к выходу из цеха, с глухим раздражением удивляясь тому, как вдруг предательски задрожали колени. Юношеское тело реагировало помимо моей воли, выдавая волнение с головой. Нужно было срочно унять эту дурацкую дрожь, вогнать эмоции в жесткие рамки. Они мне сейчас изрядно мешали, сбивая весь мой холодный, прагматичный настрой.

Пора заканчивать с этой неопределенностью. Нужно решать всё здесь и сейчас, глядя ей прямо в глаза. Расставить все точки над «i», чтобы четко понимать: есть ли у меня хоть призрачное право на что-то рассчитывать? Есть ли шанс перекинуть мост через ту самую сословную пропасть? Или же надо рубить концы с плеча, по старой пословице: с глаз долой — из сердца вон. Задушить эту болезненную блажь в зародыше, пока она не спутала мне все планы.

Подходя к тяжелым заводским воротам, я уже не сомневался в том, кого именно там увижу. Я не просто знал. Я чувствовал это каждым натянутым нервом.