Калуга

10 мая 1887 года

Спустя какое-то время мы уже терлись в освещенных тусклыми фонарями торговых рядах, где жизнь не замирала даже вечером.

— Лучшие сапоги! Сносу не будет, барин! — разливался соловьем торговец, впихивая мне товар явно не первой свежести, чья кожа видела лучшие времена еще в прошлом десятилетии.

— Уважаемый, — я скептически покрутил левый сапог в руках, проверяя подошву на излом и заглядывая внутрь, — лучшими они станут ровно в тот момент, когда вы скинете рубль. Вот за три целковых они будут просто прекрасными. Самыми лучшими сапогами в губернии! А за четыре — так себе. Порядочный мастеровой такие на люди не наденет.

Передо мной стоял колоритнейший персонаж. Невысокий, щуплый мужичок с внушительной пролысиной, но при этом с такой густой, роскошной и аккуратно вычесанной бородой, что глаз не оторвать. Ей-богу, в ней не хватало только вплетенных шелковых ленточек! Настолько она была ухоженная, волосок к волоску, что в моем будущем не каждый модный мастер в специализированном барбершопе смог бы соорудить подобный шедевр. Торговец прищурился, оценивая мою наглость, и покрепче перехватил второй сапог. Битва за кровный рубль началась.

По его лицу было прекрасно видно, что торговаться он физически не любит — для него это было сродни зубной боли. Однако любовь к звонкой монете явно пересиливала нелюбовь к базарным коммуникациям, поэтому он намертво вцепился в товар. И вот так мы препирались уже минут пятнадцать.

Торговец упрямо хотел выбить из меня четыре рубля за сапоги. Да, они были ношеные, но если говорить по-честному — кожа крепкая, прошито на совесть. Хорошенько пройтись по ним жесткой щеткой с качественной ваксой, и будут выглядеть почти как новенькие. Но я-то прекрасно понимал, какова в этом времени истинная ценность этого самого рубля. За один целковый, если с умом подойти к делу, одному-то человеку можно вполне сыто прожить целую неделю! Так что я стоял насмерть и уступать свои кровные не желал.

— Уважаемый, — я чуть подался вперед, понизив голос до доверительного полушепота. — Если бы вы не были намерены продать мне эти сапоги, и если бы предложенная мной цена вас не устраивала, вы бы уже минут десять назад послали меня по матушке. Или я не прав? Так зачем мы время друг друга тратим? Товар стынет, покупатель мимо идет.

Мне, признаться, уже начинало нравиться шокировать местных обитателей теми словесными кружевами, которые у меня получались как бы сами собой. Моя привычная манера речи из будущего здесь работала как гипноз. Вот и сейчас мужик замолчал, прищурился и стал подозрительно меня разглядывать. Скользнул взглядом по моей поношенной, дешевой одежде, потом посмотрел в лицо.

Казалось, он сейчас реально попросит меня задрать губу, чтобы проверить, насколько у меня здоровые зубы — ну чисто как на конной ярмарке. Явно опытный и тертый жизнью торговец никак не мог свести концы с концами: в его голове жестко диссонировало то, что он видел, с тем, как грамотно и хлестко этот оборванец говорил.

А у меня в голове тем временем уже крутились шестеренки, выстраивая новую схему. Зачем мне бегать по городу, искать каких-то непонятных скупщиков, если можно попробовать наладить коммерцию прямо с ним? Мужик на вид не отвратительный, хватка у него есть, точку на рынке держит уверенно.

— Хорошо, — вдруг выдал я с абсолютно серьезным лицом. — В знак нашего возможного будущего сотрудничества и того, что вы в дальнейшем будете брать свой честный процент с продаж, я готов пойти вам навстречу. Я забираю эти сапоги прямо сейчас… за два рубля.

Торговец натурально поперхнулся воздухом. Его глаза округлились.

— Вот как сейчас сказал, так я тебя взашей от прилавка и выгоню! — возмущенно булькнул он, хватаясь за бороду. — Ты же сам только что три давал⁈

— Вот, уважаемый, — я широко и искренне усмехнулся. — Оказывается, три рубля — это уже не такая и маленькая цифирь, верно?

Мужик замер на секунду, переваривая мою наглость, а затем посмотрел на меня и вдруг заливисто, густо рассмеялся. Он хохотал так, что его роскошная рыжеватая борода тряслась, а на нас начали оборачиваться соседние торговцы и случайные прохожие.

— Ну, шельмец! Будь по-твоему! — он в сердцах, но с нескрываемым уважением махнул рукой и впихнул мне сапоги.

Я отсчитал три рубля. Едва товар оказался у меня в руках, появилось прямо-таки зудящее, нестерпимое желание немедленно сменить свои старые обноски. Я переобулся прямо там, у прилавка. Нога легла как влитая. Я с облегчением выдохнул, но свои старые, растоптанные отцовские сапоги выкидывать не стал. Бережно передал их одному из своих малолетних сопровождающих, чтобы подержал. Я их обязательно починю. Найду чем, найду как. Благо, руки у меня растут из нужного места.

Закончив с примеркой, я облокотился на прилавок и снова посмотрел на бородача, но уже совершенно другим, цепким взглядом.

— Уважаемый, а что если мы будем приносить вам разные механизмы? — тихо спросил я. — Ну, например, сломанные самовары, керосиновые лампы, лампады, хитрые замки или что-то подобное. Мы восстанавливаем, вы ставите на прилавок и продаете. Свой честный гешефт с этого стабильно получаете. Как вам мысль?

Улыбка мгновенно слетела с лица торговца. Он резко подобрался, оглянулся по сторонам, словно затравленный зверек, выискивая в толпе городового, и злобно прошипел:

— А ну, пошел вон отсюда! Я честный купец! Ворованным не торгую и с татями дел не имею!

Он уже хотел было сгрести свой товар подальше от меня, но я не сдвинулся с места.

— Вы не поняли, уважаемый, — я спокойно и твердо выдержал его тяжелый, испуганный взгляд. — Никакого воровства. Будем чинить то, что люди сами выбрасывают на свалки, полагая, что вещь отжила свое. Или будем выкупать за копейки откровенный лом, который, как все думают, починке не подлежит. Восстановим, отполируем — и вам на реализацию. Ничего краденого. Ни одной вещи с темным прошлым. Мне, знаете ли, на пустом месте сложности с полицией тоже совершенно ни к чему.

Мужик перестал дергаться и подозрительно прищурился, вслушиваясь в мои слова. Моя уверенность подействовала на него успокаивающе.

— Ну, ты сперва принеси мне хоть что-нибудь, а там уже глядеть будем, — купец огладил свою роскошную бороду, не спеша давать обещания. — С пустого места чего говорить? Может, ты себе в голове златые горы надумал, а на деле пшик выйдет. Но запомни: если уж купец Петров по рукам ударил, то это крепче любой сургучной печати. И еще… Слово-то ты какое чудное сказал. Чего ты доходом там называешь?

— Да это словечко заезжее вырвалось, от приезжих коммивояжеров нахватался, — глазом не моргнув, соврал я.

Я не стал развивать тему, чтобы не сболтнуть еще чего-нибудь из лексикона будущего. Лишь слегка поклонился — ровно настолько, чтобы оставить о себе вежливый, приятный шлейф делового человека, а не базарного попрошайки. Развернулся на каблуках новых, точнее, «новых старых» сапог и направился в сторону дома.

По дороге я сгреб своих ребят в кучу. Вечерний рынок, как оказалось, был не просто местом торговли, а настоящим бурлящим котлом, пристанищем для самых разных личностей. Пока мы шли сквозь ряды, я физически ощущал напряжение. Местные пацаны, промышлявшие тут карманной тягой и мелким воровством, провожали нас колючими, злыми взглядами. Они явно враждебно относились к банде Игната, считая рынок своей законной территорией.

Моя уличная пехота тоже подобралась, ощетинилась. Мои ребята исподлобья зыркали на местных босых оборвышей, готовые в любую секунду сцепиться в клубок.

«Как бы мне с местным криминалом лбами не столкнуться раньше времени», — мрачно подумал я, чувствуя спиной чей-то весьма тяжелый и профессионально-оценивающий взгляд взрослого смотрящего.

Конец XIX века — это время формирования той самой жестокой криминальной среды. Да, это еще не разгул бандитизма беспредельных 90-х годов двадцатого века, но именно сейчас, в этих грязных подворотнях и на базарах, выковывается та самая воровская субкультура, которая окончательно оформится и заматереет уже в тридцатые годы следующего столетия. Нужно обязательно держать это в уме.

Как только у меня пойдет реальная прибыль с продажи восстановленных вещей, обязательно найдется кто-нибудь с широкими плечами и ножом за голенищем, кто придет и ласково объяснит, что я не прав и что нужно делиться. Силовой блок в лице Игната и его растущей банды мне понадобится очень скоро.

Дома мы не стали терять ни минуты. Наш первый «заводской» конвейер начался с простого, но необходимого ритуала — с кормежки. Еще на рынке я купил палку дешевой, но сытной колбасы и пару буханок свежего хлеба. Разделил всё по чину, поровну между всеми парнями. Хватило каждому понемногу, не до отвала, конечно, но чтобы заглушить урчание в животах и поднять боевой дух — в самый раз.

А затем я начал распределять обязанности. Включил режим управленца.

Если какую-то деталь нужно было просто долго и нудно оттирать от многолетней грязи тряпкой или смазывать дешевым маслом — я не тратил на это свое время. Этим занимался один из пацанов. Другой намертво держал тиски или тяжелую деталь корпуса, пока я с силой прокручивал закисшую резьбу или клепал металл. Третий сортировал винтики.

Генри Форд был гением не потому, что изобрел автомобиль, а потому, что блестяще аккумулировал опыт предыдущих поколений производственников и создал конвейер. Суть проста: не обязательно иметь штат высококвалифицированных мастеров. Достаточно разбить сложный процесс на элементарные действия. Пусть неквалифицированные рабочие делают простые монотонные вещи, которые отнимали бы у главного мастера львиную долю драгоценного времени.

Эта система сработала безупречно даже в полуразрушенной квартире конца девятнадцатого века. Всего через два часа напряженной, пропитанной запахом керосина, ржавчины и пота работы, мы выдали результат. Мы восстановили несколько масляных ламп, которые изначально представляли собой закопченные, забитые гарью и насквозь ржавые куски металла, и вернули к жизни два небольших пузатых самовара. Металл был отполирован так, что в нем отражалось пламя свечи. Товар можно было хоть сейчас нести тому самому купцу Петрову.

А чего, собственно, тянуть? Деньги нужны уже вчера.

Я вытер перепачканные сажей руки о ветошь и позвал своего «бригадира».

— Игнат. Бери двоих парней покрепче. Аккуратно берете вот эту блестящую лампу и один самовар. Несете прямо к Петрову на реализацию. Скажете: на пробу от меня. Пусть выставляет на прилавок.

Я подошел ближе, заглянув парню в глаза. — Теперь слушай внимательно про деньги. Это важно. Больше тридцати копеек с каждого вырученного рубля ему не давай. Будет давить — стой на своем, скажи, что таков уговор. Сначала предложи ему двадцать копеек с рубля. Он начнет ругаться и торговаться. После долгих споров соглашайся на двадцати пяти. Понял меня?

Игнат насупился, шмыгнул носом и слегка обиженно буркнул: — Понял. Чай, не дурак, соображу как барыш делить.

— Знаю, что ты толковый, — я примирительно хлопнул его по плечу, подбадривая. — Просто дело новое, коммерция тонкая. Лучше проговорить вслух. Не обижайся. Давай, братец, одна нога здесь, другая там.

Игнат мгновенно просиял от того, что с ним говорят как с равным. Взяв с собой трех самых рослых пацанов и подхватив восстановленные вещи, которые сейчас выглядели ничуть не хуже фабричных, он умчался на рынок. А ведь еще утром этот товар валялся на помойке.

Я проводил их взглядом, хрустнул уставшей шеей и снова склонился над горой металлолома. Если не сбавлять темп, то уже к ночи я смогу разгрести весь этот хлам, из которого — пусть не всегда, но достаточно часто — рождались вещи, способные приносить реальные деньги. Маховик моего маленького производства начал раскручиваться

А у самого в голове, не останавливаясь ни на секунду, крутились тяжелые, как мельничные жернова, мысли. Я прекрасно понимал: пусть не сегодня, пусть не прямо завтра, но встреча с Буримовым неизбежна. Ему понадобится некоторое время, чтобы пустить своих ищеек по моему следу, прощупать почву и понять, действительно ли за мной стоит серьезная сила или я просто наглый одиночка-блефовщик. Но как только он поймет расклад, он ударит. В криминальном мире публичные унижения не прощают. Это вопрос выживания его авторитета.

В какой-то момент я вынырнул из своих мыслей. Окинул взглядом комнату и понял, что система работает. Я вполне грамотно распределил обязанности между пацанами: они пыхтели, терли латунь песком, отскребали многолетнюю копоть и замачивали ржавые детали в керосине. Теперь мне оставалось минут десять просто подождать, пока ребята выполнят все нехитрые, но тщательно объясненные мной манипуляции.

Я вытер перепачканные маслом руки о ветошь, нашел свободный от шестеренок край стола и придвинул к себе чернильницу. Пришло время для второго фронта. Бумажного.

В городе ходили неплохие отзывы о губернаторе Калужской губернии. Говорили, что мужик он неглупый и вроде бы не насквозь гнилой. Я рассудил так: раз уж не удалось пробить стену круговой поруки через начальника главных паровозных мастерских с помощью того анонимного письма, значит, нужно повышать ставки. Я должен попытаться закинуть информацию на самый верх — на стол губернатору.

Я обмакнул перо в чернила и начал быстро, разборчиво писать, выводя каждую букву, держа в голове «ети» и «еры». Суть послания была простой, но ядовитой. Я не просил справедливости — я давил на инстинкт самосохранения чиновника. В письме я прозрачно намекал: ваши подчиненные в открытую воруют в промышленных масштабах, Ваше Превосходительство. И если вы хотите сохранить свое доброе имя и кресло, вам лучше вмешаться. Потому что если такие подробные записки с цифрами и фамилиями вдруг лягут на стол кому-нибудь повыше — скажем, в столице, в министерстве, — полететь могут очень многие головы. Включая губернаторскую.

Конечно, я не был наивным мальчиком. Если губернатор и сам в доле, письмо просто сожгут. Но если он действительно стоит особняком, если он просто закрывает глаза на происходящее непотребство ради спокойствия во вверенной губернии… Вот тут бумажка может сработать. Никому не нужен скандал с участием ревизоров из Петербурга. Губернатор вызовет в кабинет всех, кто это самое непотребство творит — полицмейстера, заводских начальников, — и хорошенько стукнет кулаком по столу. Даст команду прикрутить вентиль.

Хотелось бы, конечно, чтобы последовали серьезные уголовные наказания, аресты и суды. Но я реалист. Скорее всего, им просто велят «не борзеть». Но и на том хлеб! Это разрушит их отлаженные схемы, посеет панику и взаимное недоверие. Моя философия в этой войне была проста: если долго бить по кирпичной стене даже из не самой бронебойной пушки, рано или поздно ты найдешь слабое место. Пойдет трещина, и кусок стены неминуемо обвалится. Следовательно, нужно не прекращать бить. Ни на день.

Я поставил жирную точку в конце письма, посыпал лист песком, чтобы высушить чернила, и отложил перо.

И тут же поймал себя на одной холодной, отрезвляющей мысли. Чернила и бумага — это прекрасно. Это бьет по карманам и нервам. Но когда в темном переулке ко мне подойдут люди Буримова или тот жуткий немой Решала, бумажкой от ножа не отмахнешься.

Я всерьез подумал о том, что мне срочно нужно огнестрельное оружие. И не просто какой-нибудь громоздкий револьвер, грохочущий на всю улицу. Для той войны, которую я затевал в тени этого города, мне был нужен специфический инструмент. Мне нужно было оружие бесшумное. И где его достать в конце девятнадцатого века — это была та еще задачка.