Калуга

10 мая 1887 года

Буримов тяжело оперся локтями о столешницу. Игривость слетела с него в одно мгновение.

— А не боишься, щенок, что ты отсюда вообще не выйдешь за ту борзость, которую сейчас проявил? — Его голос лязгнул металлом, стал низким, давящим. Давящим настолько, что я не мог представить себе подростка, который от этого тона не смутился бы, не попятился и не растерял бы весь свой напор.

— Начнем с того, что, может, и не весь город, но очень многие знают, куда и зачем я приехал, — чеканя каждое слово, ответил я. — И директор завода знает. И, уверен, Мальцев, на которого вы работаете, тоже скоро будет в курсе. Жандармов я тоже заранее предупредил о том, кого именно нужно винить, если меня вдруг не станет в ближайшее время. Да, я знаю, что у вас есть прикормленные люди в жандармерии и в полиции. Но там и честные люди имеются. Или, по крайней мере, те, с кем вам просто пока не удалось договориться о цене.

Я шел ва-банк. Со стороны именно так и должно было казаться: прямо здесь и сейчас, в душном полумраке отдельного кабинета ресторации, я хладнокровно ставил на кон собственную жизнь. И хотя я отчаянно надеялся, что остатков разума и адекватности у Буримова хватит, чтобы не натворить лихих дел, холодный пот предательски тек по спине. По крайней мере, мне нужно было продержаться до того момента, как я выложу на стол свое главное оружие. То, которое выдумал специально против него.

Безусловно, вот так прийти и в открытую угрожать одному из самых опасных и решительных людей Калуги — человеку, который без колебаний пойдет на убийство — было чистым безрассудством. Но если иметь против него веский козырь, то это превращалось в игру. Смертельно опасную, идущую по краю пропасти, но игру, в которой у меня появлялся реальный шанс на победу.

И не играть в нее я уже не мог.

С того самого момента, как я начал выдавать свои технические идеи — сначала простые, те, что можно было внедрить на заводе за одну рабочую смену, — меня с головой захватил совершенно дикий азарт. Если поначалу я лишь холодным умом понимал, что именно могу сделать в паровозостроении, то теперь мною начинала овладевать истинная страсть. Порой я даже мрачно забавлялся, пытаясь отвлечься от страха, и гадал: какая же из моих страстей сильнее? Та, что жаждет заполучить прелестницу Элеонору, или та, что требует, чтобы величайшие изобретения грядущего века — передовые паровозы, а в перспективе и тепловозы — принадлежали русским людям? При этом за дешевой славой я не гнался. Она была нужна мне лишь как рычаг, как инструмент для безжалостного взлома своего текущего социального статуса.

Пауза затягивалась, звеня натянутой струной. Я вновь играл на факторе абсолютного удивления, шокируя собеседников своей немыслимой дерзостью. Я, мальчишка-оборванец, стоял перед ними и рвал в клочья все шаблоны, грубо нарушая отведенную мне социальную роль. Я разговаривал с сильными мира сего на их языке.

Они настолько не ожидали, что я могу говорить таким уверенным, местами откровенно надменным тоном, без дрожи в коленках и подобострастия в голосе, что попросту терялись. Диссонанс парализовал их. И только благодаря этому меня вообще слушали. Ведь если человек столь низкого сословия позволяет себе подобный диалог — логично предположить, что за ним стоит некая грозная сила. Или влиятельные люди. Ну, или нужно хотя бы дослушать его до конца, чтобы убедиться, что он не буйнопомешанный.

— Что ты мне можешь сделать? — глухо спросил Буримов.

В его голосе больше не было ни капли насмешки. Боров почуял угрозу. И я понимал: даже этот изменившийся тон не гарантирует, что меня не прирежут прямо здесь. Мой блеф про толпу рабочих на улице мог и не сработать. Мужики-то, если честно, вряд ли сейчас вообще помышляли о том, чтобы стоять под окнами ресторации и защищать меня. И один лишь миф об этих телохранителях не остановил бы Буримова, который всё ещё напряженно сжимал в кулаке серебряную вилку с так и не съеденным рыжиком.

Пора было бить наверняка.

— Я полагаю так: все ваши гулянки и похождения на стороне не играют для вашей жены какой-то серьезной роли, — медленно, чеканя слова, произнес я. — А вот для ее отца… Первое, что он узнает: у его зятя множество любовниц. И что еще интереснее — некоторые из них были найдены убитыми.

— Сучёныш!.. — выдохнул Буримов, резко подавшись вперед. Стул под ним жалобно скрипнул.

— Но и это не главное! — я повысил голос, перебивая его, спеша выдать самую действенную часть угрозы. — Не так важно, что об этом узнает ваш тесть. Важно то, что об этом узнают его торговые компаньоны. Стоит ли вам, человеку деловому, объяснять, что произойдет дальше? Когда старообрядцы, состоящие в компаньонах с вашим тестем, узнают, какой вы человек, как вы ведете дела и в какой крови измазаны… Станут ли они после этого вести с вашей семьей хоть какие-то дела?

Я замолчал, глядя, как лицо Буримова стремительно наливается дурной, багровой краской. Удар в самое уязвимое место — по капиталу и репутации среди староверов — достиг цели.

Я понимал расклад четко. Его тесть наверняка знает обо всем, что здесь происходит, или как минимум догадывается. Купцу Фатьянову, воротиле первой гильдии, обладающему колоссальным капиталом, вся эта грязь зятька была глубоко неприятна. Он мог бы раздавить, прижать Буримова к ногтю в любой момент, но почему-то не предпринимал ровным счетом ничего, предпочитая закрывать глаза.

А вот если дело коснется прямого удара по деньгам и репутации… Тут уже не отмолчишься. Мои уличные мальчишки приносили много полезных слухов, да и сам я умел думать и сопоставлять факты. Главными деловыми партнерами тестя Буримова были представители старообрядчества. А это люди кремень — донельзя консервативные, свято блюдущие собственную честь и маниакально требующие абсолютно кристального ведения дел от своих компаньонов. Грязных денег они не терпели.

— Весь город будет об этом судачить, — не снижая напора, продолжил я, вбивая гвозди в крышку его спокойствия. — На стол губернатору уже сегодня ляжет подробная записка со всем тем непотребством, что вы творите. А понадобится — такая же уйдет и генерал-губернатору. И это непременно произойдет. Даже в том случае, если прямо сейчас я буду убит вами, как мой отец.

Буримов побледнел и едва заметно кивнул, сделав знак Немому.

Тот среагировал молниеносно. Здоровяк резко поднялся и, хищно подавшись вперед, сделал шаг в мою сторону. В его руке тускло блеснуло обнаженное лезвие.

Я отпрыгнул назад, разрывая дистанцию. В то же мгновение в моей руке тоже хищно щелкнул нож, который я предусмотрительно прихватил из заводской мастерской. Сердце ухнуло куда-то в желудок, но мозг сработал холодно и расчетливо.

— Помогите! Убивают! — заорал я во всю мощь своих легких, так, что зазвенели бокалы на столе.

— Замолчи! — испуганно, срываясь на визг, рявкнул Буримов. Шумный скандал и сбежавшаяся публика сейчас входили в его планы меньше всего.

Я тут же оборвал крик, мстительно улыбнулся и выпрямился, опустив нож, будто вообще ничего не произошло.

Дверь отдельного кабинета с грохотом распахнулась. На пороге выросла массивная фигура Степана — одного из самых здоровых мужиков, что пришли со мной от завода. Он тяжело дышал, обводя комнату цепким взглядом. Посмотрел на меня с ножом, перевел глаза на раскрасневшегося Буримова и замершего Немого. И тут же вековые инстинкты взяли верх: Степан торопливо стянул с головы засаленную шапку и машинально поклонился барину.

Привычка подчиняться сильным мира сего была выработана у него до полного автоматизма. Но сам факт его появления — живое доказательство того, что за дверью полно свидетелей, и что за меня действительно готовы заступиться рабочие, — придавал моим недавним угрозам бетонный вес. Я понимал: теперь разговор точно пойдет в ином русле.

— Спаси Христос, Степан, всё добре. Не переживай, — властно бросил я, не сводя глаз с Буримова. — Идите, мужики, угоститесь пивом за счет господина Буримова. Он угощает.

Буримов сидел красный как рак, тяжело сопя и напряженно думая. Степан же с явным облегчением поспешил покинуть кабинет. Спорим, он там за дверью шумно выдохнул, радуясь, что не пришлось принимать реальное участие в моей судьбе и бросаться на ножи. Я и сам не питал иллюзий: если бы меня здесь действительно начали резать на лоскуты, вряд ли этот добродушный гигант решился бы вмешаться. Пришедшие со мной работяги были не более чем ширмой, за которой я пытался спрятаться. Напрочь прозрачной ширмой, но Буримову этого знать было не обязательно.

— Чего ты хочешь? — наконец процедил сквозь зубы мой оппонент, тяжело откидываясь на спинку стула.

— Мирного соглашения, — глазом не моргнув, соврал я. — Вы больше не трогаете мою сестру и забываете обо мне. Я, в свою очередь, не продолжаю войну с вами и вашим тестем. А вот это — заберите.

Я залез рукой в штаны, что в иной ситуации могло бы выглядеть весьма двусмысленно, нащупал потайной кармашек и выудил оттуда маленькое колечко. Шагнув к столу, со звоном положил его на скатерть прямо перед боровом.

Буримов презрительно покосился на безделушку.

— Ну, что мне делать с твоей сестрой, решать буду я. Ты ее показушно где-то спрятал? Пускай приезжает, вот тогда и поговорим, — он брезгливо скривился. — А в остальном ты мне больше не интересен. Да и не я это был. Это Эраст хотел использовать тебя в своих делах, ты чем-то крепко ему насолил. Но если вдруг захочешь поработать на меня — приходи. Такие бойкие, дерзкие и умные щенки мне всегда нужны.

Я промолчал. В целом, этого было более чем достаточно. Мне нужно было только перемирие. Небольшая передышка, чтобы выиграть время и подготовиться к тем беспощадным шагам, которые я непременно сделаю.

Прощать смерть отца я не собирался ни при каких обстоятельствах. Да и в целом, сидевший передо мной мужик настолько смердел моральной гнилью и кровью, что хотелось его немедленно отмыть.

Хотя нет. Вода тут не поможет. Куда надежнее будет устроить ему очищение огнем.

Тяжелая дубовая дверь ресторана глухо захлопнулась за моей спиной, отсекая звон посуды, ресторанный гул и ту вязкую, злую тишину, которую я оставил за столиком Буримова.

Я вышел на улицу с четким, пульсирующим в висках убеждением: в покое меня, конечно же, не оставят. Слишком уж сильно я ударил по его самолюбию. Тот разговор, который я затеял, не просто задел местного авторитета — он его публично унизил. И все же он стерпел. Я спиной чувствовал его тяжелый, полный ненависти взгляд, пока шел к выходу.

Буримов понимал, что жестоко наказывать меня прямо здесь, на глазах у публики, ему не с руки. Как-никак, этот бандит изо всех сил старается отыгрывать роль местного Робин Гуда. Правда, образ этот был слеплен из дешевого гипса: на деле он не так чтобы много брал у богатых, а уж бедным, как мне кажется, не отдавал вообще ничего. Если, конечно, не считать жалких подачек — показного финансирования воскресных и праздничных обедов для неимущих. К слову, баланда там была настолько скудной и пустой, что даже в суровой среде рабочих, которые отродясь не шиковали, считалось позором хлебать эту еду.

Но я понимал и другое: прямо сейчас, по горячим следам, его цепные псы ко мне не завалятся. Сначала за мной установят плотную слежку. Мой блеф — вскользь брошенное упоминание о том, что за моей спиной стоит некая крепко спаянная группа рабочих, — явно достиг цели. Буримова это не просто заинтересовало, его это напугало.

Я уже успел проанализировать расстановку сил: как такового большого и обученного силового блока у этого «благодетеля» просто нет. Вся его власть держится на одном единственном Решале. Жутком типе, который не умеет говорить, а потому все переговоры с оппонентами ведет исключительно в одну сторону — физическое устранение или жесточайшее запугивание, ломающее людям кости и волю.

С этими мыслями я свернул в неосвещенный переулок. Тень у кирпичной стены вдруг отделилась от кладки и шагнула мне наперерез.

— Все у тебя по добру? — раздался из полумрака напряженный, по-взрослому боевитый голос Игната.

Парень стоял, сжавшись как пружина, готовый в любую секунду броситься в драку.

— По добру, друг мой, боюсь, уже не будет, — философски заметил я, вглядываясь в темноту переулка. — Но я делаю то, что должно, и пытаюсь просчитать то, что будет.

Я присмотрелся и едва не поперхнулся воздухом. Игнат привел сюда, наверное, всю свою уличную банду. Человек двадцать, если не больше, рассредоточились по округе. Некоторые совсем еще пацаны играли в шпионов, неловко, но старательно тихорясь за углами и мусорными баками. Причем, вот же мелкие паразиты, они пришли не с пустыми руками! В тусклом свете далекого фонаря я заметил, как они сжимают какие-то обрезки труб и тяжелые палки, а по оттопыренным карманам курток было ясно — там лежат булыжники.

На секунду горло перехватило. Я искренне умилился. Вот правда, чертовски приятно и тепло на душе, когда видишь, что за тебя готовы драться насмерть. Жаль только, что этой моей «гвардии» в большинстве своем нет и шестнадцати лет. А ведь если эту дикую, отчаянную братию взять в оборот, дать им дисциплину и слегка подготовить — с ними можно выходить на войну против серьезного криминала. И не только в Калуге.

Даже не для того, чтобы самим занять освободившуюся криминальную нишу. Нет. Скорее для того, чтобы этот криминал выжечь каленым железом. В последнее время в голове все чаще крутилась сумасшедшая идея: создать что-то вроде «Дозора». Неофициальную, но жесткую общественную организацию, которая своими методами следила бы за порядком на улицах города.

Может, когда-нибудь из этого и выйдет толк. Технически, для этого нет никаких непреодолимых преград, кроме одной: нужно заручиться железобетонной поддержкой кого-нибудь из очень влиятельных людей, сидящих в высоких кабинетах. А уж как организовать и сколотить в единый кулак таких вот отчаянных парней, я уверен — разберусь.

— Ну, бойцы, пошли ко мне в гости, — усмехнулся я, хлопнув Игната по плечу и давая знак остальным выходить из тени.

— А у тебя не опасно? — мгновенно подобрался Игнат, цепко оглядывая улицу за моей спиной.

— Для меня сейчас опасно везде, — честно признался я. — Но в самое ближайшее время ко мне точно никто не сунется. Будут выжидать. Да и к тому же, в квартире полно разрухи, много чего нужно чинить. Вот заодно и устроим конвейер, в двадцать пар рук дело пойдет куда быстрее.

— Ну, понятно, — с важным видом кивнул Игнат.

Я лишь про себя усмехнулся. Как же, понятно ему, что такое конвейер. Ну хочет парень выглядеть передо мной бывалым, умным и всё понимающим — не буду ему мешать. Пусть держит фасон, для уличного пацана авторитет важнее хлеба.

В этот момент из темноты переулка выступили несколько плотных теней.

— Ну это… Паровоз, пойдем мы! — прогудел один из мужиков, переминаясь с ноги на ногу.

Те самые заводские, которые пошли со мной в ресторан создавать массовку. Посидели, перекусили за мой счет, да еще и получили на руки целый рубль. А теперь вот — мавр сделал свое дело, мавр может уходить. К тому же завтра они на завод не пойдут — смену им, как договаривались, закроют. Отлично устроились мужики.

Но, с другой стороны, я не мог сказать про них дурного слова. Хорошо, конечно, что не началась поножовщина и моей импровизированной «гвардии» не пришлось вступать в дело. Кто знает, как бы они себя повели, начни Решала ломать стулья? Может, бросились бы в драку, а может, остались бы сторонними наблюдателями или вовсе дали деру. Вот тогда были бы вопросы. А так они честно отработали свой хлеб: само их мрачное, монументальное присутствие за моей спиной позволило мне вести разговор с Буримовым на равных, не боясь, что меня вышвырнут из зала, как нашкодившего щенка.

— А почему «Паровоз»? — всё-таки не удержался я от вопроса.

Нет, логика вроде бы лежала на поверхности: я работаю на паровозостроительном заводе. Но вряд ли прозвище приклеилось только из-за этого — иначе у нас в цехах каждый второй откликался бы на Паровоза.

Из группы рабочих шагнул вперед Степан — тот самый могучий, кряжистый мужик, с которым мы когда-то жестко столкнулись на проходной. Он смерил меня тяжелым взглядом и усмехнулся в усы:

— Да потому что прешь, как тот паровоз. Напролом. Пыхтишь, скрипишь, а пробиваешься — хоть через снег, хоть через начальство. Поверь, рабочий люд таких отчаянных любит. Так что к тебе еще подойдут, помяни мое слово.

Мужики глухо попрощались, развернулись и тяжело зашагали прочь, растворяясь в вечернем тумане.

«Подойдут», значит. Неужели меня собираются аккуратно вербовать в какие-нибудь подпольные рабочие марксистские кружки? И вот до сих пор не знаю, как мне к этому относиться. Вступать в политические игры сейчас — значит повесить на себя мишень. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.

Я повернулся к своей малолетней уличной армии.

— Пошли, хлопцы. Только подскажите сперва: где мне в это время лапсердак справить приличный да сапоги крепкие?

— Во богатей! — с искренним восхищением и легкой завистью выдохнул кто-то из мальчишек в темноте.

Да уж, «богатей». В кармане сиротливо жались друг к другу восемь рубликов, на которые мне предстояло полностью одеться. Ни о каких новых, пахнущих дорогой кожей и фабричной краской вещах речи, естественно, не шло. Но я уже успел прицениться и знал, что более-менее сносные, крепкие бэушные сапоги на барахолке можно выторговать рубля за три с половиной — четыре. Если, конечно, уметь грамотно сбивать цену.

Я собирался заняться гардеробом еще вчера, но всё закрутилось в безумном водовороте. Прошло всего ничего с того момента, как я очутился в этом времени, а по внутренним ощущениям — будто уже половину жизни здесь отпахал. Каждый день как за месяц идет. Но событий столько… а главные еще впереди.

От автора:

Сфера надежды, она защищает одних от полчищ демонов, но приносит смерть другим… Тем, кто остается внутри непроницаемого купола вместе с появляющимися там демонами…

https://author.today/work/351999