Калуга

10 мая 1887 года

— Рассказывай! — жестко потребовал я, нависнув над вихрастым уличным мальчишкой, который уже битый час переминался с ноги на ногу у заводской проходной, поджидая меня.

— А… а чего рассказывать-то, Прохор? — от моего резкого, хищного напора пацан явно растерялся, вжав голову в худые плечи. Его глаза испуганно забегали.

И было от чего. Ведь прямо за моей спиной, тяжело пройдя через вертушку проходной и заслоняя собой тусклое вечернее солнце, выросли три грандиозные фигуры. Три невероятно крупных, матерых заводских мужика, чьи кулаки напоминали пивные кружки. И среди них, возвышаясь как гранитный утес, угрюмо поигрывал желваками Степан — особо могучий кузнец, чей один только мрачный взгляд обещал любому собеседнику неминуемые увечья.

Так, по крайней мере, должен был мужиков воспринимать мальчишка. А я видел другое. Мужики были рады уйти погулять с завода. Но явно тяготились тем, что придется сопровождать меня. Им бы граммов по двести водки, да поспать. Так что вид грозный, а грозы в мужиках нет, безоблачное небо.

Но это и была та самая обещанная поддержка от так называемых «товарищей». Моя личная, тяжеловооруженная пудовыми кулаками гвардия. Нет… пугала. Чтобы кто иной не пожелал отсыпать мне подзатыльники, да в окно не выбросить за дерзость.

Самое поразительное заключалось в том, как именно мужики здесь оказались. Ведущему инженеру никто даже словом не обмолвился, что эти люди покинут цех в разгар смены. А мастеру второго участка, откуда, собственно, и выдернули этих чудо-богатырей, кто-то из подпольщиков просто подошел и тихо, но веско поставил перед фактом: «Этот, этот и вон тот будут отсутствовать». Всё. Как говорится, в журнале прихода-ухода не отмечать, рот широко не разевать, а то, не ровен час, муха влетит. Или кирпич.

Глядя на эту молчаливую, угрюмую силу, могло сложиться стойкое, пугающее впечатление, что на самом деле этим огромным заводом руководит вовсе не директор Скорняков, и даже не главный инженер, а вот эти самые безликие «товарищи», чьи имена передаются шепотом. Невидимая сила, связываться с которой не желал ни один здравомыслящий надсмотрщик.

Я перевел взгляд с гигантов на съежившегося мальчонку.

— Я просил Игната, чтобы он прислал мне толкового человека. Того, кто в подробностях расскажет мне про господина Буримова и про мужа почтенной Матроны Адольфовны. Ты ведь мне об этом расскажешь, друже, раз он тебя и прислал? — предельно мягким, участливым, почти бархатным голосом спросил я, склонившись к пацану.

Контраст между моим дружелюбным тоном и тремя нависающими громилами, готовыми, казалось, перекусить лом, сработал безотказно. Мальчишка сглотнул вязкую слюну. Не сразу, и даже не глядя на меня — его расширенные от первобытного ужаса глаза были намертво прикованы к пудовым кулакам Степана, — он начал сбивчиво рассказывать.

Внимательно слушая его торопливый шепот, сливающийся с шумом ветра и отдаленным лязгом заводских прессов, я анализировал. Чего-то откровенно крамольного, того, с чем я мог бы прямо сейчас вломиться к Буримову, швырнуть ему на стол и начать нагло шантажировать, я, увы, не услышал. Уличная босота — отличные глаза и уши улицы, но докопаться до глубокой финансовой подноготной им не по зубам. Они могли приносить лишь косвенные факты: во сколько вышел, куда поехал, с кем стоял на крыльце.

Но среди этого потока мелкого уличного мусора проскользнул настоящий бриллиант. Жена Буримова. Как оказалось, она была не просто столичной барышней, а единственной дочерью весьма влиятельного и баснословно богатого московского купца первой гильдии Мирона Ивановича Фатьянова. Видный человек и должный иметь силу и власть несравнимо большую, чем его зять.

Мой мозг лихорадочно выстраивал схему. Буримов — цепной пес всемогущего промышленника Мальцева. Человек, который вхож в высокие кабинеты, а его хозяин и вовсе открывает двери к самому Императору ногой. Утрирую, конечно, но может прибыть к императору без доклада.

Буримов явно должен тяготиться тем, что находится на побегушках, выполняя грязную работу. Но с другой стороны… выходила прелюбопытная картина! Вся эта его криминальная империя, весь этот лоск и влияние держались на тонкой ниточке. Без безоговорочной поддержки влиятельной семьи жены, без тех колоссальных купеческих капиталов, которыми он фактически ворочал, кем он был? Обычным, пусть и жестоким, бандитом. Фигурой второго плана. Если выдернуть из-под него фундамент этих капиталов — что у него останется, кроме своры таких же головорезов? Ни-че-го.

Ахиллесова пята была найдена. Осталось понять, как пустить в нее стрелу.

— А еще… а еще барин Буримов — любимый гость мадам Розы, — вдруг воровато озираясь, заговорщицким шепотом выдал мальчишка.

Его пугливый взгляд внезапно сменился на сальный, по-взрослому похотливый. Я внутренне подобрался. Я сразу понял, кто такая эта «мадам Роза». Уже по одному тому, с какой интонацией и придыханием произносится это имя в фабричном районе, можно было безошибочно догадаться о роде ее занятий. Но я всё же намеренно переспросил, вскинув бровь:

— Мадам Розы? И чем же торгует эта мадам?

Мальчишка густо покраснел. Он опустил глаза в землю, принялся нервно ковырять сбитым носком сапога небольшой камушек на дороге и, шмыгнув носом, выдал пару скабрезных подробностей, полностью подтвердив мои догадки. Дом терпимости. Ну а как же иначе? Конец девятнадцатого века, бурно развивающийся промышленный город Российской Империи — и без элитного борделя для господ?

Эта новость прозвучала для меня как щелчок взводимого курка. Это был не просто интересный факт. Это был рычаг. Было бы крайне любопытно узнать, как к систематическим, наглым изменам своего благоверного отнесется законная супруга — дочь того самого купца первой гильдии? Насколько сильно Буримов дорожит душевным спокойствием женщины, которая по какому-то недоразумению является его женой и, что куда важнее, ключом к его богатству? Захочет ли он скандала в купеческом собрании Москвы? О, я сомневался в этом.

— Молодец. Хвалю, — холодно и веско сказал я, прерывая его сбивчивые объяснения. — Продолжайте и дальше следить за ним, не спуская глаз. Кроме того, мне нужно точно знать, что происходит вокруг дома Матроны Адольфовны. И самое главное — вынюхайте, где сейчас прячется Эраст. Землю ройте, но найдите.

Я сунул руку в карман порток. Пальцы нащупали холодный кружок медной монеты. На секунду я задумался: стоит ли поощрить этот весьма ценный доклад звонкой монетой прямо сейчас? Мальчишка смотрел на мой карман голодными, выжидающими глазами птенца.

Но я медленно разжал пальцы и вынул пустую руку. Нет. Не сейчас. Детишек улиц баловать нельзя, иначе они быстро сядут на шею, и у меня просто никаких денег не хватит оплачивать каждый их чих. Они начнут требовать всё больше за каждую мелочь, а то и придумывать небылицы ради копейки. Мотивация должна строиться не только на алчности, но и на уважении, смешанном с первобытным страхом перед теми тремя горами мышц, что всё еще молчаливо возвышались за моей спиной.

— Выполняй. И пусть парни по всем местам начинают рассказывать о том, что бедная жена Буримова, что он ее обижает, приводит блудниц в дом… я после Игнатом передам, что нужно по всему городу разнести, — бросил я и, развернувшись, зашагал прочь от завода. Трое теней-великанов бесшумно и тяжело двинулись следом.

Как сложится прямой разговор с Буримовым, мне было не настолько и важно. Только лишь для того, чтобы понимать, чего ждать и не бегать по всем домам своих знакомых, просясь переночевать. Да и дома собралось огромное количество вещей для ремонта.

Если я прямо сегодня не разгребу хотя бы половину от того завала… Ну как людям в глаза смотреть? Сразу пойдет дурная слава, что я слово свое не держу.

* * *

Мы приближались к роскошному, как считается в Калуге, ресторану при лучшей гостинице города — излюбленному месту постоянных трапез Буримова. Здание буквально сияло огнями в надвигающихся сумерках, из приоткрытых окон высоких этажей лилась модная музыка и доносился беззаботный звон хрусталя. У массивных дубовых дверей с начищенными медными ручками переминался швейцар.

Место было очень приличным, даже фешенебельным для провинции. Естественно, пускать нас — пропахшую заводской гарью процессию с тремя угрюмыми мордоворотами во главе — в это благородное заведение изначально никто не собирался. Швейцар брезгливо сморщил нос, а наперерез нам уже спешил распорядитель.

К великому удивлению моего сурового сопровождения (я даже боковым зрением уловил, как недоуменно сверкнули их глаза в полумраке улицы), я не стал лезть на рожон. Я просто сунул руку в карман и извлек на свет тяжелую, полновесную золотую пятирублевую монету.

Я позволил свету уличного фонаря блеснуть на царском профиле и небрежно, но так, чтобы все заметили, продемонстрировал ее подоспевшему старшему половому — так в это время назывались ресторанные официанты. Я наглядно и весомо продемонстрировал свою платежеспособность.

— Прошу покорно-с… Но только извольте-с, вы будете в зале для подлого сословия, — елейным голоском пропел половой. При виде золота он мгновенно расплылся в подобострастной, приторной улыбке, словно по мановению волшебной палочки забыв о нашем непотребном виде.

На самом деле, такого зала тут не было. В главном сидели просто «человеки», в другом те, кто рылом не вышел считаться таковым. Но заказать тут можно было все то, что едят баре. Плати только, но не показывайся наружу, чтобы не портить аппетит господам.

Конечно, эта циничная, открытая сегрегация вызывала у меня глухое внутреннее раздражение. Но здесь, в реалиях девятнадцатого века, ничего не попишешь. А мои мужики, которые тяжело переминались с ноги на ногу у меня за спиной, даже ни единым мускулом не показали, что они недовольны. Для них было в порядке вещей, что их посадят в другой, дешевый зал, подальше от бархатных портьер, чтобы их пролетарские физиономии не маячили перед благородными господами.

Мы зашли внутрь. Воздух был тяжелым, пропитанным запахами жареного мяса, пива и дорогого табака. Мы присели за грубый деревянный стол в шумном, прокуренном зале. Прекрасно понимая, чего от меня ожидают эти уставшие парни, я первым делом заказал пиво троим своим сопровождающим.

Но сам пить не стал. Я резко поднялся. Как только мой внутренний радар безошибочно определил планировку заведения и вычислил коридор, где могли находиться вип-комнаты и где наверняка уединился Буримов, я сделал лицо кирпичом. Абсолютно не реагируя на возмущенные оклики и требования других половых преградить мне путь, я тяжелым, уверенным шагом направился прямо в святая святых ресторана — в крыло с отдельными кабинетами.

За моей спиной уже отчаянно топотали — лакеи почти бежали за мной, пытаясь остановить этот дерзкий прорыв. Не сбавляя шага, я подошел к нужной двери, резко нажал на ручку и распахнул ее настежь.

— Господин Буримов! Я пришел к вам, и, смею думать, нам есть о чем серьезно поговорить, — резко, как выстрел, бросил я прямо с порога.

В этот момент запыхавшийся половой все же настиг меня и сзади мертвой хваткой вцепился мне в плечо. Но я молниеносным, отработанным движением выдернул свою руку из его захвата, сделал широкий шаг внутрь кабинета и с силой захлопнул тяжелую дверь прямо перед носом опешившего лакея.

Кабинет утопал в полумраке и сизом сигарном дыму. Буримов сидел во главе роскошно накрытого стола. Мое внезапное появление застало его врасплох — он буквально застыл на полпути, не донеся пузатую рюмку с янтарным коньяком до губ. Он глазел на меня поверх хрустального края, как на совершенно диковинную, сбежавшую из цирка зверюшку.

А вот его верный цепной пес и по совместительству телохранитель — тот самый мрачный тип со шрамом, которого я уже имел неудовольствие видеть у себя в доме, — отреагировал мгновенно. Он хищно подобрался, словно пружина, и его правая рука привычным, скользящим движением нырнула под полу щегольского пиджака.

Интересно, мелькнула в голове отстраненная, ледяная мысль, нож у него там припрятан в ножнах, или даже револьвер имеется?

Буримов наконец отмер. Он медленно опустил рюмку на стол и криво, издевательски усмехнулся, обнажив зубы.

— Ну давай поговорим, Прошка… Ты на паровозном заводе работаешь? Как и твой отец? Будешь… Паровозом, — бросил бандит, явно довольный собственной плоской шуткой.

Упоминание отца, прозвучавшее из поганого рта этого борова покоробило. Но нет, никаких эмоций допускать нельзя.

— Это в наших общих интересах — поговорить, — ледяным тоном, не сводя с него глаз, сказал я. — Иначе в своей упертой глупости мы все зайдем очень далеко.

— Да? — картинно, с наигранным пренебрежением удивился Буримов, вальяжно откидываясь на спинку дорогого кресла. Он повернул голову к охраннику: — Смотри-ка, Немой… Кто тебе там говорил, что нам тут как-то скучно? А вот и артисты столичные пожаловали. Сейчас веселить нас будут. Ты что можешь, оборванец?

— Не думаю, — ответил я, чеканя каждое слово в нависшей тишине кабинета, — что эта пьеса вам сильно понравится. А что могу? Так все мы смертны. И даже маленький зверек, загнанный в угол, может кинутся на своего обидчика и сделать ему больно.

— Ты? Ты мне угрожаешь? — выкрикнул Буримов.

Но он не воспринимает меня всерьез. Может и к лучшему, пока, так как получится донести свою мысль.

— Я тебя… вас… предупреждаю.

— Меня?

Картина, что называется, маслом: застывший боров, так и не успевший донести наколотый на серебряную вилку соленый рыжик до масляных губ.

Буримов оправдывал свою фамилию на все сто — это был самый настоящий, матерый боров. В каждом его движении, в каждой складке отчетливо проступали признаки дурной, тяжелой силы. Он был невысокого роста, но в плечах раздался настолько, что даже сейчас, когда он обрюзг и оплыл жиром уже всем телом, в его приземистой фигуре и толстых, как бревна, руках угадывалась страшная былая мощь.

Наверняка он не всегда был такой тушей. Иначе ни за что не смог бы пробиться с самого грязного дна если и не в князи, то уж точно выбить себе статус «уважаемого человека» в местном сословном обществе. А сделать это было крайне сложно. Эту бы первобытную энергию, которая до сих пор так и пышет от него жаром, да направить в нужное, созидательное русло… Ан нет, всё бандитствует.

— Я по пятницам не подаю, — наконец приходя в себя, скривил губы Буримов. Он отправил гриб в рот, смачно хрустнул им и отмахнулся от меня пухлой ладонью, словно от назойливой мухи.

— Так я подаяния не принимаю, — мой голос прозвучал на удивление твердо, разрезая повисшую в душной комнате тишину. — Особенно от тех, кто моего отца убил.

Воздух в помещении мгновенно потяжелел. Сидящий за тяжелым дубовым столом рядом с этим несостоявшимся кавалером моей сестры мужик неуловимо изменился. До этого он казался почти незаметным, но сейчас вскинул голову, обнажив взгляд хищника. Явно матерый душегуб. В какой-то степени его внешность показалась мне даже карикатурной — из-за какой-то излишней, звериной злобы, исказившей рубленые черты лица. Он стал медленно, бесшумно приподниматься со стула и, уже совершенно не таясь, достал из-под полы сюртука нож. Длинный, хищно изогнутый кинжал тускло блеснул в полумраке.

— Ну что, убьете меня прямо здесь? — я заставил себя не отступать ни на шаг, не сводя глаз с мужика с лезвием. Сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее, но внешне я держался. — Только я ведь не один пришел. Там, за дверьми, на улице стоят мужики. Рабочие. И они пришли меня поддержать. Думаю, вы уже слышали, что работягам крайне не понравилось, как внаглую, убили одного из мастеровых. Все понимают, что Данила не покончил с собой. А? Вы даже имени, наверное, его не знаете. Правильно, зачем? А что, если я сейчас выйду и скажу им правду? Скажу, что именно вы замешаны в этом?

— Сядь, Немой, — вальяжно бросил Буримов, даже не глянув на своего цепного пса. Всем своим видом хозяин показывал, что готов с интересом досмотреть этот дешевый спектакль. — Отметину этому недорослю на лице оставить еще успеешь.

Последняя фраза была брошена выверенно, с явным расчетом. Он ждал, что я прямо сейчас вздрогну, побледнею, затрепещу, передумаю вообще качать права, а может, и вовсе в животном испуге брошусь вон из комнаты.

— Что мне сперва сказать вам? — я тоже заговорил обманчиво спокойно, под стать моему массивному собеседнику.

Хотя внутри меня трясло. Наверняка я переживал и волновался даже в большей степени, чем показывал, но адреналин делал свое дело, вымораживая страх.

— Можно сперва сказать то, что я от вас хочу, — продолжил я, глядя Буримову прямо в заплывшие глаза. — А потом уже то, что будет, если мы не договоримся. Или всё-таки лучше со второго начать?

От авторов:

Вышел второй том ТОПовой книги о лётчиках времён ВОВ. На первый том действует скидка: https://author.today/work/574657 Враг наступает, в небе хозяйничают «мессеры». За ними охотятся лучшие асы Люфтваффе. Раз за разом они поднимаются в воздух, чтобы приблизить Победу.