Калуга

10 мая 1887 года

— … И зная, какие у человека, скажем, брови, форму его подбородка или разрез глаз, можно составлять портрет преступника, как мозаику. Попробуйте как-нибудь на досуге посадить толкового художника, пусть он нарисует вам на карточках десять-пятнадцать разных вариантов носов, губ и бровей… — продолжал я мягко, но уверенно накидывать революционные идеи криминалистики молодому офицеру, вышагивая перед тяжелым дубовым столом.

За окном конторы глухо, ритмично ухали заводские машины, стекла мелко подрагивали в рамах, а в кабинете висел густой запах дешевого табака и машинного масла. Кто здесь так курит? Никилай Иванович?

А офицер, словно мальчишка. Забылся обо всем, увлеченно меня слушает, как словно бы в театр одного актера пришел.

В тусклом свете, пробивающемся сквозь немытые окна, его новенький, с иголочки мундир, блестящие пуговицы и строгая портупея казались лишь громоздкой декорацией. В какой-то момент я с холодным удовлетворением ощутил, что имею над этим представителем власти чуть ли не абсолютную психологическую власть.

Я плел кружева из слов. Мои красочные рассказы о том, как можно методично и научно ловить преступника, сдобренные ярчайшими примерами, — естественно, нагло стянутыми из книг, — завораживали его. Я ввернул историю про гениального злодея, профессора Мориарти, как пример идеального антагониста для сыщика. А потом, войдя в раж, трагичным шепотом поведал о том, какой кровавый ужас творится в туманном Лондоне и как там прямо сейчас свирепствует неуловимый Джек Потрошитель.

Признаться, я настолько увлёкся своей ролью прожженного знатока криминального мира, что прямо посреди спича про жестокого английского маньяка меня прошиб холодный пот. Стоп. А какой сейчас год? А не вышло ли так, что этот самый Потрошитель в Лондоне ещё даже не вышел на свою первую кровавую охоту? Что, если настоящий кошмар Уайтчепела начнется только через полгода, и оттуда по телеграфу придут жуткие сводки… а я тут, в заводской конторе, уже расписываю жандарму его методы в мельчайших деталях?

Но деваться было некуда. Назвался груздем — полезай в кузов. Пришлось продолжать, старательно скрывая внутреннюю панику за снисходительной улыбкой. С другой стороны, можно же сказать, что лондонская полиция уже годами скрывала преступления маньяка. Это будет понятно для местных полицейских, скрывать нелицеприятное. Откуда знаю? Так услышал в трактире, когда проезжал мимо Калуги какой-то иностранец, вот… Пусть ищут. Никто искать не станет.

Хотя, если быть до конца честным, я делал всё это уже не столько для того, чтобы обелить себя и отвести подозрения. Исход дела был предрешен еще полчаса назад. Стало понятно, что директор завода грудью встал на мою защиту. И сделал он это не от большой любви ко мне, а вынужденно: чтобы окончательно не потерять лицо перед рабочими и не спровоцировать бунт, прослыв предателем, сдающим своих же мастеров охранке.

Как только начальник завода бросил на чашу весов свой авторитет, всё было решено. И этот наш долгий разговор тет-а-тет с офицером был ничем иным, как просто театральной постановкой. Необходимой паузой, чтобы сохранить лицо. Причем не моё, а вот этого самого юного поручика, которому нужно было уйти не с позором отступившего, а с достоинством «разобравшегося в ситуации» следователя.

И сейчас это самое лицо, еще недавно пытавшееся казаться суровым и непреклонным, выражало такую искреннюю, жгучую заинтересованность, какую можно увидеть только у мальца. Знаете этот взгляд? Когда ребенок видит, как старшие ребята с упоением играют в какую-то невероятную, сложную игру, и он всеми фибрами своей неокрепшей души отчаянно желает, чтобы его взяли в компанию.

Он подался вперед, едва не ложась грудью на стол, его глаза горели. У меня даже сложилось стойкое впечатление, что если бы я прямо сейчас, на правах старшего и мудрого наставника, хлопнул по столу и гаркнул: «Так идите же! Действуйте! Наведите наконец порядок с убийцами и ворами в Калуге, применяя научный метод!», то этот юноша на голом энтузиазме рванул бы в дверь. Да так, что только пятки бы засверкали по коридору, и он наверняка забыл бы прихватить за собой всю свою грозную группу поддержки, которая хмуро топталась во дворе завода, пугая рабочих.

— Господин поручик, я с превеликим удовольствием рассказал бы вам ещё много полезного из криминалистики… — я сделал многозначительную паузу и, улыбнувшись одними глазами, осекся на полуфразе. Играть так играть. Нужно оставлять их голодными.

Поручик моргнул. Морок спал. Он словно очнулся, внезапно вспомнив, где он находится, кто он по чину и зачем сюда пришел. Он медленно откинулся на спинку стула, скрипнув кожей ремней, и прочистил горло, возвращая лицу протокольную жесткость.

— Да. Хорошо. Я отпускаю тебя, — произнес он, старательно понижая голос, чтобы звучать старше и солиднее. — И чутье… да, немалое чутье мое опыта (как же!) мне подсказывает, что ты прекрасно понял всю подноготную того, что сейчас происходит. Так что искренне желаю тебе успехов. И постарайся не пойти ко дну от тяжести тех камней, которые на тебя здесь уже повесили. Забавный ты парень, — закончил он совершенно серьезным, рассудительным тоном, в котором, впрочем, скользнула капля невольного уважения.

Офицер резко поднялся, одернул мундир, и чеканным шагом направился к выходу. Распахнув тяжелую дверь кабинета, он бросил стоявшему в полумраке коридора унтеру короткое: «Закончили. Выводи людей с завода». Спустя минуту коридоры наполнились гулким топотом тяжелых сапог и лязгом амуниции — жандармы дружно, организованно и без добычи покидали наш завод.

Как только стихли шаги, из дальнего, затененного угла кабинета, словно из-под земли, вынырнул наш ведущий инженер. До этого он сидел там тише мыши, слившись с интерьером. Он тяжело оперся трясущимися руками о спинку стула, его лицо блестело от испарины, а грудь ходила ходуном.

— Иди… иди и всем в цехах скажи, что с тобой всё хорошо, — хрипло выдавил он, глядя на меня совершенно ошалевшими глазами. — Господи… ну как же ты так? Своими собственными словами… чуть было настоящий бунт не начал, а потом их же вокруг пальца обвел!

Я стоял и смотрел на него, даже не понимая до конца: то ли старый инженер искренне сокрушался тому, по какому тонкому льду я только что прошел, то ли в его голосе звенело неподдельное, почти мистическое восхищение моим умением заговаривать зубы самой смерти.

Николай Иванович скользнул в кабинет почти мгновенно, едва за молодым жандармом захлопнулась тяжелая, обитая дерматином дверь. Его лицо было бледным, а пальцы нервно теребили пуговицу на сюртуке. И, признаться честно, такая стремительность меня не особо обрадовала.

Я отчаянно не хотел, чтобы этот влиятельный человек опекал меня настолько явно и плотно. В этой ситуации я начинал выглядеть в чужих глазах — да и в своих собственных — словно неразумное, нашкодившее дитя, абсолютно не отвечающее ни за свои резкие слова, ни за опасные действия. А Николай Иванович, получается, вынужден бегать за этим дитём, подтирая за ним лужи, без отдыха и выходных, как заботливый родитель.

Мне была жизненно необходима его протекция. Я хотел, чтобы этот человек и дальше решал мои вопросы в высших кругах и помогал с неизбежными проблемами, но делать это он должен был без особого, чрезмерного напряжения для себя. Иначе я его просто спугну. Закономерность старая как мир: лишние, токсичные проблемы не нужны никому и никогда, какими бы благими намерениями ни был вымощен путь.

Но, черт возьми, если заглянуть в самые глубины души… Как же это было чертовски приятно — осознавать, что за тебя искренне беспокоятся. Или я ошибаюсь.

Когда мы вышли из конторы во внутренний двор, меня встретила тишина. Десятки угрюмых, перемазанных сажей мужиков стояли у входа в административный корпус. Они не работали. Они курили, сплевывали под ноги и явно ждали исхода того самого допроса, который мне, по их разумению, жестко учинял жандармский офицер. Знали бы эти суровые пролетарии, как именно проходил этот «допрос» и кто кому там читал лекции по криминалистике…

Впрочем, в моем текущем, весьма шатком положении было бы даже стратегически неплохо поддержать среди мужиков это глухое, мрачное напряжение. Пусть считают меня жертвой полицейского произвола. Так надежнее. Так ко мне с сочувствием и с уважением.

Передо мной во весь свой немалый рост вырисовалась фундаментальная проблема. Я не мог идти к себе домой. Это было равносильно самоубийству. Если прошлой ночью за мной уже пришли те отморозки, то где, скажите на милость, гарантии, что они не вломятся в мою дверь этой ночью? С топорами или ножами.

Вариант постоянно ночевать у Игната или еще у кого-то был откровенно дрянным. Это решение из разряда «только на самый крайний, безвыходный случай». И этот лимит крайних случаев я уже исчерпал, проведя у чужого очага минувшую ночь. Долго злоупотреблять гостеприимством, подставляя под удар других людей, я не имел права.

В голове крутились самые дикие варианты. Более того, у меня даже проскользнула одна до абсурда интересная идея. Я понятия не имел, где сейчас носит Эраста. На работу он сегодня так и не соизволил явиться. Если вдруг этот слизняк окончательно струсил, бросил свою гороподобную, монументальную жену и спешно смотался из города от греха подальше, то я бы… Да я бы даже не был так чтобы сильно против перекантоваться пару ночей у этой грандиозной женщины!

Нет, конечно же, я ни о чем таком не думаю… Хотя нет, кого я обманываю? Думаю, раз вслух сам с собой это обсуждаю. Но, видит Бог, ничего предосудительного и греховного с этой монументальной дамой я сотворить не посмею! Да и ей, если что, категорически не разрешу.

Мой интерес был сугубо практическим. Дело в том, что на их заднем дворе стоял такой замечательный, добротно срубленный то ли домик для редких гостей, то ли просто особо качественная, капитальная постройка сарая. Вот там, вдали от чужих глаз, я бы с огромным удовольствием расположил свой тайный цех по ремонту и модернизации домашних механизмов. Идеальное укрытие.

Но, поразмыслив, я со вздохом отмел и эту идею. Слишком много неизвестных. Значит, нужно действовать иначе. Идти в логово зверя.

Я сунул руку в карман порток и нащупал там, в самом шве, пришитый мной же позавчера потайной карманчик. Даже не карман, а так, крохотную заплатку-дулю. В ней при желании мог бы спрятаться серебряный рубль, или, если повезет, золотой червонец. Но сейчас там лежало нечто гораздо более ценное. Там надежно, впритирку, помещалось то самое найденное колечко.

Кольцо, которое наверняка же Буримов считает, что отдано моей сестре. Ценность отдать просто необходимо. Так что тут и повод с кольцом и причина, чтобы объясниться и понять, к чему мне готовиться. Война? Так хотя бы я буду знать, что ее горячая фаза точно идет. Тогда и действовать можно. Человек я маленький, но силенок хватит, чтобы линуть керосина на дом и поднести спичку.

Насколько я лакомая добыча для криминального мира Калуги? Не вериться, что важная, но все же. А может, если повезет и я сыграю правильно, удастся даже заключить сделку и договориться о том, чтобы меня и вовсе не трогали. Откупиться.

Хотя, кого я пытаюсь обмануть? Я их всё равно трону. Достану каждого. Мне остаётся только одно — точно, без права на ошибку, определить, кто именно убивал моего отца в ту ночь. А в том, что это сделал либо сам Буримов, либо его ближайшее, прикормленное окружение, я уже не сомневался ни на секунду. И сейчас, пока я шел сквозь расступающуюся толпу рабочих, внутри меня, за грудиной, глухо и страшно клокотала темная, неистовая жажда мести.

Грохот паровых молотов из кузнечного цеха отдавался мелкой дрожью в подошвах сапог. Рабочие медленно, нехотя растекались по своим местам, все еще переваривая визит жандармов. В этот момент из серой, пропитанной угольной пылью массы мастеровых вынырнула сутулая фигура.

— Если будет худо, мы с товарищами тебя поддержим, — бросил мне хромающий Скороход.

Сказал он это тихо, не сбавляя шага, словно бы случайно проходил мимо и просто мысли вслух озвучил. Тот самый неприметный Скороход, над чьей увечной походкой и вечной угрюмостью некоторые в цехах имели глупость посмеиваться. А он, судя по всему, был здесь чуть ли не первым революционером. Ну, по крайней мере, в авангарде рабочего класса калужской губернии.

Глядя в его напряженную, суровую спину, я не сомневался: если уж на нашем заводе пустил корни кружок марксистов — а может, это была целая подпольная сеть, объединенная с другими мануфактурами и заводами Калуги, — то собрались там люди отчаянные, стальные, мотивированные до предела.

И я сильно сомневался, что против такой сжатой пружины ярости сможет выстоять насквозь гнилая, неповоротливая коррупционная система местной власти, даже если ее финансовые артерии будут подпитываться напрямую из золотых подвалов Императорского дворца. Тем более с такими жандармами, манкирующими своей службой.

— А вот и понадобится помощь товарищей, — негромко, но веско ответил я, поравнявшись с ним.

Скороход споткнулся на ровном месте. Он резко обернулся, и на его изможденном лице отразилось совершенно искреннее, неподдельное изумление. Подпольщик даже не смог скрыть того факта, что моему быстрому согласию он не так чтобы и рад. Еще бы. Одно дело — романтично пообещать поддержку «жертве режима» ради красного словца и агитации, и совсем другое — реально ввязываться в смертельно опасный блуд прямо сейчас. Но он сам себя загнал в эту ловушку. С чего это он вообще взял, что я, оказавшись под прицелом, буду благородно отказываться от любой предложенной помощи?

Оставив ошарашенного марксиста переваривать новую реальность, я развернулся и уверенно зашагал к стоящему поодаль ведущему инженеру. Николай Иванович как раз нервно протирал стекла своих очков, делая вид, что инспектирует кладку кирпичной стены.

— Господин ведущий инженер, позволите ли мне и еще некоторым рабочим на сегодня покинуть территорию завода, дабы решить ряд наших… скажем так, неотложных дел? — громко, с легким поклоном произнес я.

Николай Иванович аж поперхнулся. Он водрузил очки на нос и его лицо мгновенно налилось багровой краской начальника, чью власть только что прилюдно поставили под сомнение.

— Прохор, а вот здесь ты уже точно лишку ухватил! — грозно гаркнул он. И сделал это явно напоказ, театрально раскатисто, чтобы его праведный гнев обязательно услышали рабочие у ближайших станков. — Иди к станку живо и не выдумывай лишнего! И так за это утро от тебя заводу одни сложности! Докажи делом, что руки у тебя не только под крамолу заточены!

— Прошу простить мою дерзость, Николай Иванович… А вот если мы сделаем так? — усмехнулся я.

Я шагнул вплотную к нему, понизил голос до заговорщицкого шепота и, взяв из ящика с песком кусок мела, принялся прямо на закопченном железном борту вагонетки чертить стремительные линии.

— Это сцепка вагонов. Забудьте про винтовую стяжку и буферные тарелки, из-за которых каждый месяц сцепщикам руки-ноги отрывает, — заговорил я с гипнотической уверенностью, рисуя схему. — Представьте себе две стальные кисти рук, пальцы которых полусогнуты. На торце каждого вагона стоит такой массивный стальной кулак с зевом и замком. Вагоны накатываются друг на друга. Эти стальные «челюсти» встречаются… — я с силой сцепил свои пальцы перед лицом инженера, демонстрируя мертвую хватку, — … малый зуб одной сцепки скользит в зев другой. Происходит жесткий удар! И в этот момент внутри механизма под собственным весом падает массивный стальной клин — замок. Клик! Всё. Намертво. Никаких цепей. Никаких людей между вагонами в момент удара. Сцепка происходит абсолютно самостоятельно, выдерживая тяговое усилие в сотни тонн. Чтобы расцепить состав, сцепщику достаточно просто повернуть рычаг сбоку вагона, не рискуя жизнью.

Я замолчал, глядя, как расширяются зрачки ведущего инженера. Для 1887 года идея автоматической сцепки вагонов, подобной той, что в моем мире назовут СА-3 или сцепкой Джаннея, была абсолютной, недосягаемой фантастикой. Гениальной в своей жестокой, лязгающей стальной простоте.

И что это дает? Да как минимум сильно, очень сильно удешевляет эксплуатацию поездов. Не нужно держать большой штат сотрудников, который только и делают, что следят за сцепкой вагонов, чтобы не допускать сильных ударов и, как следствие может быть, схода вагонов с рельс.

Но это по деньгам, которые толстосумы считают более внимательно, чем человеческие души. Но сколь же безопасно это станет? В разы. Так что изобретение гениальное в своей простоте, но при этом судьбоносное в развитии железнодорожного транспорта.

Николай Иванович стоял ни жив ни мертв. Его взгляд метался от нарисованных мелом контуров к моим сцепленным рукам. Губы беззвучно шевелились, просчитывая экономическую выгоду и масштаб революции в железнодорожном деле.

— Что ты такое? — почти выкрикнул я.

— Ваше благородие…

— Тогда уж высокоблагородие, — поправил он.

— Да, — согласился я. — Но это же просто. Зачем учиться даже, чтобы такое придумать.

— Да… действительно просто, — усмехнулся он. — Иди, — выдохнул он наконец осипшим голосом, стирая мел с борта вагонетки рукавом своего дорогого сюртука, словно пряча великую тайну. — Бери людей. Иди.

Инженер отпустил меня мгновенно. Причем сделал это в прямой обход непосредственного начальника — Рудольфа Карловича. Это ломало всю заводскую иерархию и заставляло задуматься: а кто я, черт возьми, теперь такой в пищевой цепи этого завода?

Впрочем, Николай Иванович, придя в себя, тут же сам и определил мой шаткий статус, бросив мне в спину уже более уверенным тоном:

— Но завтра же с утра я соберу всех учеников! И пусть каждый показывает свое мастерство в деле. И ты чтобы был у станка с первым гудком. Будет у нас честное состязание — решим, кому быть подмастерьем!

Вот так. Ледяной душ реальности. А ведь я, пока чертил схему автосцепки, уже было размечтался. Грешным делом подумал, что на волне такого инсайта смогу с ходу прорваться в какие-нибудь личные помощники к главному инженеру. Выбить бюджет, создать здесь, в пропахшей навозом и углем Калуге, своего рода закрытый центр перспективных конструкторских разработок. Со мной во главе, разумеется.

Нет. Чудес не бывает. В какой-то степени это были лишь сладкие иллюзии попаданца. В жесткой реальности XIX века подобного социального лифта просто не существовало. Но, с другой стороны, оставаться безликим учеником, подай-принеси, для меня теперь было физически невыносимо, мелко и унизительно. Особенно когда в моей голове роились чертежи механизмов, способных перевернуть этот мир.

Но пока мне нужно понять, не убьют ли меня на выходе с завода. И о таком я предпочитал спрашивать у самого убийцы. Чтобы, так сказать, из первых рук.

От автора:

Фармацевт попал в тело алхимика-должника. Мастерская пуста, в руке смертельный яд. Вари настоящие зелья из хлама, строй бизнес и выживай на Островах!

https://author.today/reader/590408/5708155