Калуга. Главные паровозные мастерские.

10 мая 1887 год.

Лично я видел его лишь издали, мельком. И уж тем более ни разу не слышал его голоса — ни я нынешний, ни мой реципиент Прошка. А это красноречиво говорило о том, что начальствующая особа не так чтобы сильно марала руки повседневными заводскими заботами, предпочитая отсиживаться в теплом кабинете.

Так что у меня сразу появился скепсис по поводу того, что директор, или как так называется его должность, радеет за предприятие. Было бы иначе, то он и вчера никуда не уехал, а беспокоился и за завод и о заказе. Ладно люди, за них тут не так уж и принято беспокоиться.

Но авторитет у начальника завода был огромный. Тут же все, может только в меньшей степени ведущий инженер, дышать стали через раз и глазами поедают начальника.

— Господин Скорняков, — наконец отмер жандарм, вытягиваясь в струну. — Мы пришли, чтобы пригласить… одного ученика вашего завода на дознание. А вот сейчас увидели явное препятствие закону, о котором я буду вынужден доложить губернатору. Это что такое? Бунт? Мне нужно знать.

Сперва я подумал, что жандарм форменный идиот. Чего спрашивать? Сам определи. А после понял… Это он Скорнякову предлагает определить, что тут происходит, как угодно начальнику завода, то и есть. Ужас! И я еще грешил на коррупцию в будущем?

— Илья Александрович, — из-за широкой спины директора вынырнул наш ведущий инженер Николай Иванович и, перехватив инициативу, обратился прямо к жандарму: — Если же вопрос состоит исключительно в том, чтобы побеседовать с мальчишкой, то мы вполне можем предоставить вам место для дознания прямо здесь, на территории мастерских.

— А действительно, господа офицеры, ну побеседуйте тут. Как там в народе говорится? За спрос не дают в нос? — Скорняков сыто усмехнулся, закладывая большие пальцы рук за жилет. — Так же в народе говорят. И мне лишние слухи не нужны.

В принципе, такой оборот меня более чем устраивал. Идти в околоток, где в сырой камере можно ненароком, совершенно не желая того, «самоубиться» или свернуть шею, поскользнувшись? Нет уж, увольте покорнейше, подобная участь меня совершенно не прельщала.

Пауза затягивалась. Было отчетливо видно, что околоточный надзиратель, имеющий, видимо, какое-то местечковое влияние на офицера, сверлил того злым, недовольным взглядом. Полицейский словно безмолвно кричал: «Что ж ты молчишь, ваше благородие⁈ Мы же договаривались!». Вот только офицер решил иначе.

— Безусловно, господа, я считаю, что это приемлемый выход из положения, — деловито произнес жандарм, явно используя эту затянувшуюся паузу, чтобы собрать рассыпающиеся мысли и сохранить лицо. — Предоставьте нам, пожалуйста, помещение, чтобы мы могли спокойно допросить подозреваемого. Но предупреждаю: если по итогам я приму решение произвести законный арест, вы тому препятствовать не станете. А между тем, я все равно буду вынужден составить рапорт о том, сколь неблагодушная и взрывоопасная атмосфера царит у вас на заводе.

— Пожалуй, побеседуем в моем кабинете, — кивнул инженер, а затем властным жестом указал на выход из цеха. — Прошу вас, господа. Я вас провожу.

Я двинулся следом. На мгновение мне, по старой, въевшейся в подкорку привычке, страшно захотелось свести руки в замок за спиной, словно меня уже конвоируют по этапу. Но я вовремя одернул себя и, напротив, расслабленно опустил их вдоль туловища, дабы не соблазнять конвой.

Арестовывать они меня пришли, надо же… Я шел сквозь расступающийся коридор хмурых рабочих и спиной чувствовал их тяжелые взгляды. Если бы пять минут назад здесь проскочила хоть одна шальная искра — один Бог знает, какой бы кровью умылся сегодня этот завод.

Было совершенно понятно, что большинство из этих хмурых заводчан в случае настоящей заварухи пошли бы по этапу прямиком на каторгу. Даже те, кто просто жался бы к кирпичной стенке и не участвовал в драке, которая чудом не состоялась, но густой, металлический запах которой все еще отчетливо витал в спертом воздухе цеха. Загребли бы всех, не разбираясь.

Мы вошли в кабинет инженера, пахнущий дорогим табаком и чертежной калькой. Жандармский офицер по-хозяйски, с легким скрипом портупеи, опустился в массивное кожаное кресло за столом. Мне присесть он, разумеется, не предложил. Я и сам рассудил, что излишняя наглость с моей стороны может повлечь за собой слишком много ненужных проблем, поэтому просто остался стоять посреди кабинета. Ничего, ноги не отвалятся. Спину гнуть перед ним я не собирался, а постоять — постою.

— Околоточный, — внезапно нарушил тишину жандарм, даже не взглянув на топчущегося у дверей полицейского. — Думаю, дознание я проведу без вас. Оставьте нас.

— Но, господин…

— Что? — взъярился офицер, а околоточный вынуждено заткнулся.

В его голосе скользнула такая нескрываемая, ледяная брезгливость, с которой офицерская белая кость отшивает грязноватых уличных служак, что оборотень в погонах лишь судорожно сглотнул, козырнул и поспешно скрылся за дверью.

Начало разговора мне определенно понравилось. Неужели я действительно наткнулся на адекватного, мыслящего человека в этой системе? Однако первый же вопрос жандарма застал меня врасплох и заставил слегка умерить оптимизм.

— Что за метод ты применил, когда вычислял преступника-диверсанта? — прищурившись, резко спросил он, скрестив руки на груди.

— Господин офицер, — я решил пойти ва-банк, — могу ли я сначала узнать, как так вышло, что мастер убился?

Я просто не мог выдержать. Этот вопрос мучил меня, сверлил мозг каленым железом с того самого момента, как я узнал о смерти Данилы.

— Отвечать на мой вопрос! — рявкнул жандарм с такой силой, что, думаю, его поставленный командирский голос было слышно не только за дубовой дверью, но и на улице. — Еще всякие оборвыши спрашивать…

— Прошу простить меня. Но забыл. Вот взял и забыл что там за метод, не бейте только сильно, — сказал я и сгримасничал.

Сперва офицер посмотрел недоуменно, но скоро в его серых глазах сверкнула сталь. Тот легкий, почти дружелюбный интерес, который я уловил мгновением ранее, испарился без следа. Передо мной сидел цепкий государственный следователь, которому было плевать на мои душевные терзания.

Ладно. Понятно. Если я сейчас еще раз переспрошу или продолжу упрямо настаивать на своем, наша беседа свернет в совершенно невыгодную, а то и опасную для меня плоскость. Но потешил я свое эго и нужно перебивать тему.

— Каждый человек имеет свои физические особенности, ваше благородие, — стараясь говорить ровно и спокойно, начал я. — У каждого свои уши, неповторимое расположение мочки, форма ушной раковины. Но вернее всего — смотреть по пальцам. Узоры на подушечках пальцев у людей никогда не повторяются. Ни у кого в мире. Если злоумышленник брался голыми руками за предмет — например, за орудие преступления или испорченную деталь, — он оставляет невидимый глазу след от пота и жира. Можно аккуратно присыпать это место мелкой пылью или толченым мелом, а затем перенести отпечаток на черную бумагу. Или же использовать мелкую угольную пыль для светлой бумаги.

Офицер чуть подался вперед, слушая меня затаив дыхание.

— А потом, — продолжил я свою лекцию по криминалистике, — остается только снять такие же отпечатки пальцев у подозреваемых, измазав их руки сажей, и сравнить узоры. Тогда можно со стопроцентной точностью понять, кто именно прикасался к детали и совершал преступление.

Я объяснял ему базовые принципы дактилоскопии. Признаться честно, я, со своим скудным знанием дат, даже не помнил, когда именно в мире начали массово использовать отпечатки пальцев для поимки преступников. Знал только, что в России это случилось где-то после 1900 года, а может, и вовсе накануне революции.

Но если мне удастся поработать «прогрессором» еще и в криминалистике, то это будет не худшей миссией. Если преступникам — от мелких воришек до крупных казнокрадов и террористов — станет не так вольготно жить в этом времени, империя станет хоть чуточку чище. А порядок — это фундамент и для экономики, и для общей атмосферы в стране.

Офицер молчал несколько долгих секунд, переваривая услышанное. Он смотрел на свои ладони, затем снова перевел взгляд на меня. Лед в его глазах растаял.

— Любопытно… Чертовски любопытно, — задумчиво протянул он. Тоном, из которого полностью ушла начальственная спесь, он добавил: — Я бы с тобой еще об этом поговорил, парень. Обязательно поговорим. Но сейчас вот что решим… Скажи мне как на духу: с чего этот околоточный на тебя так взъелся? И сдается мне, не только он. Что ты им такого поперек горла сделал? Я же еще вижу, что до пугачевщины недалеко.

В голове вдруг мелькнула совершенно неожиданная мысль: а что, если бы я написал детектив? Что-нибудь в духе Шерлока Холмса, позаимствовав изощренные сюжеты у маститых авторов из моего времени и переложив их на суровую русскую реальность? Уверен, такая книга обрела бы здесь колоссальную популярность. А может, именно в этом мой путь?

Нет, от заводского станка я, конечно, отказываться не собираюсь, но ведь одно другому не мешает — вполне можно в свободное время кропать книжку. Да, по сути, это чистой воды плагиат, но… не является ли это самым простым и безопасным способом, той самой короткой дорогой, по которой я мог бы стремительно подняться по здешней социальной лестнице? Обязательно нужно будет об этом подумать на досуге.

— Если желаете… — начал я, возвращаясь к реальности и глядя прямо в глаза жандарму. — Уж простите, но я практически уверен и знаю, кто во всем этом замешан. Я могу вам рассказать. А вот что делать с этой информацией — на то уже исключительно ваша воля.

— Я сейчас говорю с тобой, но словно бы передо мной совершенно иной человек, — нахмурился офицер, цепко вглядываясь в мое лицо. — Ну, рассказывай! — последнее слово он бросил жестко, почти с вызовом.

Я на секунду замолчал, прокручивая в голове: а стоит ли? И пришел к твердому выводу, что определенно стоит. Жандарм наверняка сам прекрасно осведомлен о местных коррупционных схемах, предательстве чести мундира и откровенном бандитизме, процветающем на заводе. Он не мог не догадываться о том, кто в действительности дергает за ниточки и стоит за всеми этими диверсиями. Мои слова лишь сорвут покровы.

И я заговорил. Выстроил свое повествование так, подкрепляя его такими железными фактами и логикой, что крыть это было крайне сложно. Можно было сколько угодно сокрушаться и возмущаться, но не согласиться с моими доводами было попросту невозможно. Честному следователю после такого оставалось бы только одно — взять след.

Уже минут через десять жандармский офицер резко подскочил со стула и принялся нервно наворачивать круги по небольшому кабинету. Он делал широкие, рваные шаги, то замедляясь и метая в меня грозовые молнии из глаз, то снова ускоряясь.

— Да как ты смеешь такое нести⁈ — наконец не выдержал и выкрикнул он.

Я промолчал, спокойно ожидая, пока буря уляжется.

— Я ничего не слышал. Ты понял меня? Я. Ничего. Не. Слышал! — уже не кричал, а зашипел, как разозленная гадюка, офицер, нависнув надо мной над столом.

Он все прекрасно понял. Видимо, он и сам замечал немало странностей, и, судя по его откровенному испугу, в деле были замешаны слишком высокопоставленные люди. Те, от кого зависела не только карьера этого человека в форме. Вполне возможно, это были люди, вхожие в его дом, те, с кем его родители — а может, и он сам — за одним столом коньяки глушили. Он догадывался обо всем, а я лишь безжалостно подтвердил его самые худшие страхи.

Мне отчего-то было совершенно его не жаль. Если он трус, если предпочитает закрывать глаза и играть в «хатаскрайника», которых, к сожалению, в любом времени хватает с избытком, то моего уважения ему не снискать.

— Хорошо, как скажете, — миролюбиво пожал я плечами. — Ну тогда извольте, уж простите, господин офицер. Раз уж я не знаю о том, что вы это знаете, то и вы не знаете о том, что я вам это рассказал. Ничего не произошло.

— Да-да, конечно… Это весьма логично, — на автомате пробормотал офицер, тяжело опускаясь обратно в кресло.

А секунду спустя он вдруг встрепенулся, осознав, как именно я сейчас выкрутил ситуацию и каким тоном с ним говорил. Он вскинул на меня ошарашенный взгляд:

— Постой… Да как ты со мной разговариваешь⁈ Как ты смеешь мне условия ставить⁈

— Прошу великодушно простить меня, господин офицер, но это лишь констатация факта, — спокойно и с легким поклоном ответил я.

— Конста… Кто ты такой⁈ — воскликнул он, окончательно растеряв всю свою вальяжность и непонимающе уставившись на меня.

А мне, оказывается, чертовски нравится шокировать людей. Прямо-таки наслаждаюсь я этим чувством легкого превосходства. Думаю, появись такой уникум, как я, где-нибудь лет на сто пораньше, меня бы точно потащили в церковь — бесов изгонять. Да и в наше время наверняка найдутся те, кто с радостью это посоветует. Но, с другой стороны, вряд ли бесы наделяют простолюдина академическим умом и образованием. Сейчас книги, может, удовольствие и дорогое, но вполне доступное. Даже в здешней Калуге есть публичная библиотека, двери которой открыты практически для каждого. Вот только вряд ли там часто встретишь чумазого фабричного рабочего, которому чтение сложных трактатов ни к селу ни к городу.

Кто захочет логично объяснить мое нетипичное для мастерового поведение — тот обязательно найдет разумные доводы. А если я продолжу прятаться за маской простака и играть откровенного дурачка, то эта жалкая роль прилипнет ко мне намертво, и именно она будет уготована мне в будущем.

Нет уж, увольте. Буду гнуть свою линию: мой покойный отец, царство ему небесное, многому меня научил, и книг я в детстве перечитал уйму. Где эти книги сейчас? Ну так батюшка перед самой смертью их кому-то продал за бесценок. Идите, ищите, ведите следствие, господа жандармы, если вам больше заняться нечем.

Удивительно, но наш разговор, как я вдруг осознал, шел даже не под протокол. На столе не было ни чистого бланка, ни чернильницы. Офицер лишь формально отрабатывал спущенные сверху указания, не желая глубоко вникать в суть.

— Я понял, что ты не виноват, — наконец, тяжело вздохнув, произнес он. — За тебя уже поручился начальник Главных паровозных мастерских, а ваш ведущий инженер и вовсе понесся к самому губернатору с жалобами на произвол. Если ты действительно такой умный, как хочешь казаться, то должен понимать, насколько все это серьезно. Так что я с тобой поговорил, ситуацию понял. А дальше решать уже не мне. Уж как-нибудь выволочку от своего начальства я вытерплю. Но запомни: если меня прижмут, то не обессудь. Надо будет — я подтвержу на бумаге, что имел самые веские подозрения в отношении тебя. И поверь моему опыту, живо найдутся свидетели, которые клятвенно подтвердят, что это именно ты сломал деталь, а потом еще и стращал рабочих, подбивая их оказывать сопротивление законной власти.

Жандарм выложил мне весь свой циничный расклад как на духу.

Правда, после подобного признания язык совершенно не поворачивался называть его гордым словом «офицер». Это благородное понятие, подразумевающее честь и достоинство, явно не распространялось на малодушного, плывущего по течению приспособленца. Передо мной сидел откровенно трусливый человек, готовый в любой момент пойти на подлость ради спасения собственной шкуры.

* * *

— Аркадий Иванович? — искренне удивилась Элеонора Рудольфовна, когда увидела в дверях ученического кабинета того самого человека, которого ей так настойчиво прочили в мужья.

— А вы, сударыня, кого-то другого ждали? Мне уже стоит начать волноваться? Впрочем, к чему мне волноваться, если с батюшкой вашим уже в самое ближайшее время будет окончательный уговор, — самовлюбленно и даже издевательски протянул Аркадий Сабуров, при этом сально усмехаясь и чуть ли не облизываясь, как мартовский кот на сметану.

Этот избалованный юноша совершенно не знал отказов. Особенно со стороны тех девушек и женщин, которые явно находились ниже его по статусу. Как-никак, Сабуровы — древний и весьма знатный род. Кто-то из их предков так и вовсе в князья хаживал. Да и землицей эта фамилия владела изрядно: и в Калужской губернии, и в других регионах огромной империи имений у них хватало с лихвой.

Элеонора перевела взгляд на букет свежесрезанных роз, который ей подкинули под дверь какие-то пробегавшие мимо мальчишки — так, по крайней мере, сказал сторож на школьной проходной. В голове у девушки не переставая крутилась фраза, брошенная тем, кто в последнее время постоянно заставлял её думать о себе. И хотя Элеонора мысленно строго запрещала себе эти мысли, ничего не выходило.

«Барышням надо дарить цветы, а каждый цветок — это символ. Роза — это символ любви и страсти, особенно если она красная или бордовая», — сказал ей когда-то Прохор, прочтя одно из стихотворений.

«Гад! Какой же он гад!» — в отчаянии прокрутила в голове Элеонора.

— Вы что-то хотели сказать? — надменно поинтересовался Аркадий.

«Гад! Гад!» — продолжала мысленно ругаться девушка.

И нет, гадом она называла вовсе не Аркадия, хотя и считала его откровенным подонком. Она его сейчас попросту не замечала. Словно это монотонно тикали настенные часы, а не потенциальный жених стоял рядом, что-то говорил и настойчиво требовал к себе внимания.

— Элла? Ты что, меня вообще не слышишь? — уже не скрывая раздражения, повысил голос Сабуров.

— Не смейте так меня называть! Я вам не жена и никогда ей не буду! — вдруг выкрикнула Элеонора Рудольфовна, всей душой ненавидя себя за то, что проявляет так много эмоций. Ведь раньше она во всем и всегда оставалась безупречно холодной и расчетливой.

— Эка цаца! — нагло ухмыльнулся Аркадий, грубо схватил её за руку и рывком прижал к себе. — Ух, какая! Ох, и как же крепко я буду тебя любить, когда ты станешь моей женой! Да к чему ждать свадьбы? Давай-ка прямо сейчас! Надо же мне знать, какой товар я на рынке задорого покупаю.

Он начал силой прижимать её к себе, жадно ища губами её рот. Нора отчаянно крутила головой и в какой-то момент со всего размаху ударила потенциального жениха лбом прямо в нос. Кровь еще не успела хлынуть, как она с силой ударила коленом по тому самому месту, которым так отчаянно норовил прижаться к ней похотливый, уверенный в своей безнаказанности самец.

А затем, вся в слезах, Элеонора сделала два резких шага к выходу, чтобы поскорее сбежать из этого кошмара… Но вдруг остановилась. Посмотрела на брошенные розы. Вернулась к ним и быстро подхватила цветы, больно уколовшись об острые шипы.

— Какой же всё-таки гад! — сквозь слезы прошептала Элеонора, внезапно осознав, что вроде бы обращалась к скорчившемуся от боли Аркадию, но думала при этом всё равно о Прохоре.

Друзья, моя (Гурова) новинка про военврача в 1941-м. Не пропустите!

Тактический медик, спасая бойца, попал в прошлое.

Позади ад, впереди — тоже. Навыки хирурга будущего против кошмара 1941 года. Честная история о прошлом и настоящем: https://author.today/reader/597528