— Эх, Семен Семенович, вам бы в гренадеры, ей-богу! — смеялся Хворин, хлопая меня по плечу. К его потехе присоединилась добрая половина сотни. А причина тому была проста. При выдвижении на позиции мы нагнали отставшую вторую сотню, при которой имелась полевая пушка. Орудие увязло колесами в раскисшей грязи, а я как раз двигался в голове отряда в разведывательном разъезде.

Нагнал я встрявших пушкарей, спешился да, недолго думая, приподнял орудие, выставляя его на твердь. Ох и удивленно же глядели на меня пушкарские юнцы! Всем годков по двадцать, не более, а с ними хорунжий, видать, из недавних выпускников училища. Сразу начал мне предлагать в заместители к нему идти. А тут как раз и Хворин на своей лошадке подскакал. Как услыхал — так и покатился со смеху.

И ведь не скажешь, что вещь была неподъемная: трехдюймовое орудие — не бог весть какая тяжесть. Я у турок и помассивнее махины ворочал. Силушкой меня Господь не обделил, да и странствия по белу свету закалили изрядно. Опять же, годы: юнцы-то еще в соку, только зреют, да личики у них зеленые, бледные. А я — в самом расцвете мужской силы, жаром пышу. Никаких особых премудростей тут и нет, была бы сноровка.

— Успеется еще, ваше благородие, мне пока и в казачьей бригаде неплохо, — отмахнулся я, вскакивая в седло и поправляя чехол с винтовкой, притороченный к крупу коня. — Эй, пушкари! Не задерживайтесь, пристраивайтесь за нами!

Я с тройкой опытных казаков двинулся вперед. Наш разведывательный дозор шел на некотором отдалении от основных сил. Японцев здесь быть не должно — по крайней мере, крупных частей, — а на случай столкновения с вооруженными местными жителями мы и были приставлены: обнаружить, связать боем, а там уж основные силы подойдут да «пощелкают» супостата, если мы сами раньше не управимся. В чем я, признаться, сильно сомневался: не зря у меня на груди знак отличия за отличную стрельбу имелся, да и в группу я подобрал таких же стрелков. Для каждого из нас это была далеко не первая война — мужики подобрались толковые.

Но то ли выглядели мы слишком грозно в своих черных бекешах да папахах, то ли местные не были настроены враждебно, но никто на наш обоз не покушался. А ведь к боевым позициям наша бригада подходила разрозненно: решили не вести большой строй, дабы не давать неприятельской разведке точных сведений. Вот и заходили по две сотни за раз, вроде как на ротацию — навстречу нам даже тянулся обоз с ранеными. А фактически же полки прибывали один за другим и скрытно размещались на позициях.

Полевой лагерь здесь был похож на тот, пересылочный, разве что поменьше размером да окопан основательнее. Каждая палатка была обложена досками и мешками с песком: в случае артиллерийского обстрела можно было просто лечь на пол, и, глядишь, от осколков убережет, коли прямого попадания не случится. Видно было, что до нас здесь окапывались «по самое не могу»: одни габионы в полтора человеческих роста чего стоили.

— Третья и вторая сотни Первого Забайкальского? — встретил нас приказной, что примечательно — верхом. — Ступайте за мной. Нашего брата пехота не жалует, так что отвели нам место на самой окраине. Старший в колонне кто?

— Подъесаул Хворин, — ответил я, кивнув на своего командира. — Командир третьей сотни.

Приказной согласно кивнул и, дождавшись, пока остальной отряд подтянется к нашему разъезду, повел нас на место стоянки. Только я подумал, что удастся отдохнуть с дороги да друга своего четвероногого почистить, как пришел посыльный с вызовом в штаб. Что характерно, звал меня сам Хворин.

От наших палаток до штабной приходилось путь держать через пол-лагеря. Сдав все хозяйственные хлопоты заместителям, я зашагал следом за посыльным, попутно примечая, чем богаты. На пятачке земли, что был отведен под стоянку, кое-как разместился казачий полк, два пехотных да четыре эскадрона драгун. Артиллерия тоже имелась, да вот точного числа орудий я бы не назвал: их постоянно перебрасывали с места на место. Была тут и полевая артиллерия, и конная, причем меж собой пушкари собачились беспрестанно — всё же разница в мундирах, званиях да бытовых повадках порождала немалые трения, а в мужском коллективе, сами понимаете, такие мелочи не пустяк.

— Вахмистр Гриневич по вашему приказанию прибыл! — я откинул полог и заглянул внутрь.

Поторопился. Надо было б сперва у посыльного выспросить, кто внутри. Помимо Хворина в палатке собрался весь полковой штаб, со всеми заместителями да прочими господами офицерами. Человек сорок набилось — яблоку негде упасть. Мое появление осталось почти незамеченным, Хворин лишь рукой призывно махнул. Разве что начальник штаба с помощником глянули на меня волком. Впрочем, оно и понятно: поперек горла я им встаю уж которую кампанию. Они-то в штабе великие замыслы куют да стрелочки на картах рисуют, а я в реальности их схемы переиначиваю, людей да припасы берегу, врагу урон наношу. И выходит потом, что почести достаются не им за «правильные стрелки», а моим командирам — за верное разумение дела да удар в нужное время.

Минут пять еще рассаживались офицеры, шумели, бумаги перекладывали. Наконец, когда водворилась тишина, перед рядами поднялся седовласый полковник в пехотном мундире. Хмуро обведя всех присутствующих взором, он сухо прокашлялся и начал свою речь.

— Для тех, кто со мною не знаком: имею честь представиться — полковник Воронов Павел Павлович, командир Приморского драгунского полка. На вверенном нам участке именно я буду командовать сводной ударной колонной, — он подошел к карте, которую двое нижних чинов оперативно развернули на деревянном щите. — Главная цель нашего рейда — разрушение железной дороги и железнодорожных мостов на перегоне Ляоян — Ташичао — Дальний. Сие, в свою очередь, серьезно затруднит переброску осадной 3-й японской армии из-под Порт-Артура. Положение дел на фронте, признаться прямо, скверное. Неприятель хорошо вооружен, оснащен, а их разведка работает много искуснее нашей. Они наносят точечные удары и мгновенно растворяются на местности. Помимо нашей колонны будут действовать и другие. Командующий операцией, его превосходительство генерал-адъютант Мищенко Павел Иванович, стремится сохранить секретность всего замысла, а потому задачи наших «соседей» я доведу отдельно на совете старших офицеров.

Этот полковник пришелся мне по душе с первой минуты. Не было в нем ни тени той напускной драгунской спеси. Говорил кратко, по существу, четко определяя задачи вплоть до уровня командиров сотен и рот. И это кавалерист! Опытный, знающий офицер. А вот нашим штабным сие пришлось не по нраву. Мы с Хвориным держались спокойно, а вот командир второй сотни полез в перепалку. Начал доказывать, что его пушкари «в общем кулаке» с остальными не пойдут, а должны поддерживать исключительно его сотню, поскольку артиллеристы они казачьи, а не какие-нибудь пехотные или драгунские.

В итоге собрание превратилось в балаган, бряцание титулами и чинами. Благо, к тому моменту наша сотня задачу получила, и мы с подъесаулом поспешили организовать собственный внутренний совет, на котором присутствовали командиры взводов и их заместители.

— Значится так, братцы-казаки, — Хворин раскурил трубку. Склонившись над картой, он на мгновение задумался, после чего ткнул мундштуком в отметку населенного пункта. — Нашей сотне приказано провести конную доразведку по пути следования главных сил. Выдвигаемся ночью, разворачиваемся на данном рубеже. Гусько, твои расчеты — по флангам. Остальные — в центре, широкой цепью. Гриневич со своими ребятами скрытно подойдет к поселку, разведает обстановку, после чего сотня выдвигается и занимает пункт.

— А почему именно вахмистр идет? — возмутился Саянский. — Так-то и нас обучали…

— Вас-то обучали, а он через это всё хаживал, разницу чуешь? — холодно отрезал командир сотни. — Гриневич — пластун, хоть по лицу и не скажешь. И там, где вас учили, он, почитай, основы закладывал. К тому же зелен ты еще, чтобы в слепую разведку ходить. Всему свое время. А коли невтерпеж — передай командование взводом своему заму да сползай с вахмистром в дозор.

— Не желаю, — фыркнул хорунжий и недовольно поморщился, бросив на меня злой взгляд. Я лишь пожал плечами: кто я такой, чтобы спорить с подъесаулом? На том и порешили. Еще минут двадцать командир ставил задачи, которые меня уже касались мало: в позиционной свалке делать мне было нечего. Я уходил в разведку, где всякое решение принималось на мое усмотрение.

После собрания я все же подошел к Саянскому — просто, по-человечески поговорить. Чую нутром: затаил он обиду. Глупую, молодецкую, но обиду. А в настоящем бою такое к гибели привести может.

— Ваше благородие, — обратился я к нему, подходя с фляжкой. — Как-то неладно мы службу совместную начинаем. Может, по маленькой? За предстоящую кампанию да за успех нашего дела?

— Вахмистр, — строго произнес он. — Разве вас не наставляли, что нажираться перед делом — последнее дело?

— Ваше благородие, нажираться — это ежели я вам пару четвертей предложу, а я по крышечке, не более. Для сугреву, а то ночка нынче прохладная выдалась, — я постарался улыбнуться как можно добродушнее. То ли улыбка моя вышла располагающей, то ли желание промочить горло пересилило, но хорунжий согласно кивнул.

Мы отошли в сторонку и присели у небольшого костерка меж палаток, согнав с насиженного места парочку казачков, что следили за огнем. Те только рады были убраться с надоедливого поста — лихо подорвались с мест и поминай как звали. То ли вправду по нужде приспичило, то ли просто повод искали сбежать, зная, что пост в одиночку покидать не велено.

— Ну вот за что тебя так командир жалует? Чуть не в десны целует, — наконец произнес Саянский, когда мы ополовинили фляжку. Пили молча. Я не спешил наседать на него с расспросами, а он не торопился откровенничать.

— За опыт, — учтиво кивнул я, решив не бередить юношеское самолюбие. — Да и служили мы с ним прежде. В нашем ремесле как: либо умираешь молодым по глупости, либо живешь долго, благодаря науке. Вы вот, ваше благородие, наверняка офицер обученный, толковый. Вас учили окопы штурмовать, стрелки на картах рисовать, рапорты составлять…

— Да ни черта нас этому не учили! — отмахнулся хорунжий. — История, философия, математика, фехтование… Нет, военная наука тоже преподавалась, но я куда чаще решал уравнения да штудировал учебники по наукам мудреным, нежели постигал тактику. На балах танцевал. Разве что курс боевой магии был, вот это — дело интересное.

— Ну вот, вы хоть магии обучены, — рассмеялся я. — А я — простой казак. Ни заговоров не знаю, ни магические установки не запущу. Танцевать и то не умею. В бою я привык шашкой махать да из револьвера постреливать. А вы, поди, можете двигатель шагохода запустить или еще какую магическую штуку своей волшебой запитать.

— Ты просто не пробовал учиться, — возразил Саянский. — Магия-то в каждом человеке дремлет. Тут как с пением: нужна практика, но никогда не поздно начать, если есть хоть капля таланта…

— Посмотрите на меня, ваше благородие, — я лишь плечами пожал. — Мне тридцать пять годков. Магией не владею, жена ушла, детей нет. Батюшка с матушкой в глубокой провинции, и живы ли они — бог весть. Двадцать лет как: с войны да на войну. Служу по контрактам, по пять лет кряду. Война кончается — меня на пограничную стражу переводят. Так что зря вы на меня зуб точите. Я — просто ворчливый старик, которому только и остается, что воевать да молодых казачков учить, как в бою голову не сложить.

— Вот оно как, — тяжко произнес хорунжий. Он взял у меня фляжку и, не отрываясь, сделал добрый глоток, осушив ее на четверть. Поморщился, шумно выдохнул, глядя на огонь. — Ежели так рассуждать, то и правда — глупо было бы хмуриться. Однако же, я все одно не уразумею: чего ты в училище не пошел?

— Денег нема, — усмехнувшись, я забрал у него фляжку и плотно завернул крышку. — Это у вас, дворян, средства в достатке, хоть с пеленок под погоны становись. А я все до копейки в службу вкладываю. Казачат в кадетском корпусе поддерживаю, коней породистых закупаю. Сейчас вот на пулемет откладываю: вдруг в другой раз в сотню пулеметчиков не наберут? Так я свой привезу!

— Чудной ты, вахмистр, ох чудной! — рассмеялся Саянский, качая головой.

Долго мы еще с ним проговорили, пока смена не подошла. Казаки заняли наше место у костра, а я отправился на отдых. Перед ночным выходом требовалось хорошенько выспаться, чтобы в темноте глаза не слипались.

В палатке было тепло. Койки — один в один как в пересыльном лагере, разве что матрасов не полагалось. Да и ничего — укутался в бекешу, кубанку под голову примостил, вот и весь постель. Спи себе спокойно, обняв винтовку да шашку. В такой позе меня и разбудил один из наших пластунов — Сашка Алексеев. Настоящий пластун, из кубанских казаков, обучался в тамошней «учебке». К тому же, как и я, носил на груди знак «За отличную стрельбу». Формально — рядовой казак первого взвода, но я его сразу к себе в дозор присмотрел. Крепкий парняга, с меня ростом, — значит, добрых семь вершков с гаком будет.

— Просыпайтесь, господин вахмистр, — тихо шептал он, аккуратно расталкивая меня. — Время подошло. Выступаем прежде остальных. Хворин велел заранее выдвинуться, поселок в бинокли осмотреть. Говорит, чутье у него недоброе…

— Понимаю, — так же тихо отозвался я и приподнялся на локте. Проморгался, пришел в себя и споро вскочил с койки.

Быстро умылся, приводя себя в чувство ледяной водой. Облачаться почти не надо было — лишь пояс подтянуть да кубанку на затылок сдвинуть. В остальном же — готов к делу хоть сейчас.

Наша разведка состояла из четырех всадников; выдвинулись мы, как только солнце коснулось горизонта. Скакали резво, дабы не дать неприятелю шанса подцепить нас на марше. Путь предстоял неблизкий — верст пятнадцать до нужного поселка. И хорошо, что на конях! Будь мы на паровой машине или каком броневике, тащились бы часа два: дороги — хуже некуда, колея чисто тележная, разбитая. Встречались следы разъездов, но куда больше — отпечатков пеших людей.

— Стой! — негромко скомандовал я, осаживая коня на развилке и спрыгивая на чавкающую, размокшую землю. Внимание мое привлекли следы. Из соседнего селения в направлении нашей цели прошла толпа, да какая! Следы все больше гражданской обуви, сапоги армейские иную форму имеют, но была одна странность…

Люди шли строем — это читалось по одинаковым расстояниям между отпечатками. Шли, конечно, не в ногу, но организованно, а следом протащили несколько узких саней. След от полозьев был глубокий, словно на них сразу по двое здоровых мужиков сидело.

— Коней в перелеске схоронить, — приказал я, доставая из седельного чехла винтовку. — Спешиваемся, дальше на своих двоих пойдем. Да повнимательней: по всему видать, роты две прошло, да с пулеметами аль орудиями. Дай Бог, чтоб я ошибся.

Оставив одного казака при лошадях, втроем мы двинули вдоль дороги. Пока не крались — нужды не было, до селения еще добрых полторы версты. Сашка да Егорка — парни тертые, под ноги смотрели, ветками не хрустели, а все звенящие детали снаряжения заранее ветошью обмотали, чтобы не бряцало при ходьбе и уж тем более при ползании.

— Вот те на… — прошептал я, взбираясь на небольшой пригорок в паре сотен метров от крайних домов.

Глазам своим не поверил: окна были заложены мешками с песком, перед домами натянуты ряды колючей проволоки, да вбиты заостренные колья. Местные словно ждали налета кавалерии, будто заранее к обороне готовились.

— Лихо они, — согласился Сашка, приседая рядом и выуживая из подсумка бинокль. Я тоже приложился к окулярам, принявшись вдумчиво осматривать укрепления.

Огонь в домах был потушен, но в тусклом свете всходящей луны было отчетливо видно, как плотно заложены окна. Внутри дворов также виднелись полевые укрепления: где-то перевернутая телега, а где-то — наскоро сбитые щиты, подпертые ящиками. На улочках в паре мест чернели добротные окопы да деревянные «ежи», густо обвитые колючей проволокой. От такой картины у меня нервно задергался глаз. Не зря его превосходительство Мищенко так пекся о секретности. Если в первом же селении нас ждет столь радушная встреча, то боюсь даже представить, как давно неприятель осведомлен о направлении нашего удара и что ему еще известно.

— Ну, что делать будем? — тихо поинтересовался Егорка, подползая к нам с винтовкой наготове.

— За вражеским начальством пойдем, — ответил я и кивнул Алексееву. — Ну что, братко, готов кубанкой рискнуть за честь пластунскую? Иль с молодым на посту останешься?

— А вы меня, господин вахмистр, «на понт» не берите, — хитро прищурился Сашка. — Коли пример покажете — я только за. А то словами кидаться да пугать — всякий офицеришка мастак.

— Ну, раз так, кинжал в зубы — и поползли, — усмехнулся я.

Я оставил в стороне винтовку, бекешу и кубанку. Из тяжелого взял лишь кинжал да саперные ножницы, чтобы при случае колючку перекусить. Из стрелкового при себе оставил только наган — и то, больше на всякий крайний случай. Почти в одной рубахе, с револьвером за поясом и клинком в руке, я по-пластунски прижался к земле. Сашка, нервно сглотнув, также принялся раздеваться, чтобы ползти следом.