— Вот ведь предупреждали меня, что вахмистр наш с придурью, — тихо ворчал пластун, ползя след в след по примятой траве. Полз он аккуратно, практически бесшумно. Я на его фоне казался неуклюжим увальнем, хотя старался двигаться без звука. Берег снаряжение, следил за каждым движением, ведь протереть брюхом землю на пару сотен метров — это не шутки, рубаха долго не сдюжит, даже самая добротная.

— Не бурчи, — осадил я его тихим шипением. — До ворога здесь рукой подать, так что рот на замок — и ползем.

Алексеев наказ принял и замолк. Я шел первым, оттого было сложнее следить за напарником. Пару раз оглядывался, убеждаясь, что не отстал. Убеждался всякий раз: выучка у пластуна что надо — лучше моей. Он даже не сбился с дыхания, а я, добравшись до наружного заграждения, уже натужно подвздыхал. Хорошо хоть у колючки тормознулись. Перевернувшись на бок, я вытащил саперные ножницы и жестом подозвал Сашку.

Перекусывать проволоку — наука особая. Если натянута крепко, спружинит да заденет соседние нити — будет лишний звон. Бывает, на проволоке банки пустые висят: стоит ослабить натяжение, они качнутся и загремят. Или колокольчики, но чаще — консервные банки гроздьями. Ох и шумят они, сталкиваясь!

Я молча указал Сашке на «колючку». Тот кивнул, подполз и аккуратно придержал проволоку двумя руками. Я подставил ножницы прямо между его ладоней. Приходилось давить с великой осторожностью, чтобы металл не стукнул. Я не столько резал, сколько плавно продавливал проволоку губками ножниц. Не пожалели японцы металла — в шесть рядов намотали, с шагом в ладонь. И таких заграждений штуки три. Между ними — колья, чтобы конь напоролся, да ямы-ловушки, маскированные травой: ногу сломать — пара пустяков. Подло, но действенно. И до боли знакомо — где-то я с таким уже встречался в прошлых кампаниях.

Благо, ни я, ни Сашка особой полнотой не отличались: хватило срезать по три нити в каждом ряду и аккуратно подвернуть концы, чтобы проползти. Заползали со стороны угла окраинного дома — там должна была быть «слепая зона», недоступная для взора из окон. Со стороны селения доносились негромкие команды на странном гнусавом наречии да мерный стук лопат о грунт.

— Окапываются, — одними губами прошептал я, пробираясь к следующей линии заграждений и стараясь не угодить в замаскированные ямы.

Прополз вперед и тут же сместился в сторону, давая путь Сашке. Негоже оставлять широкую прореху: чем больше пролаз, тем скорее обнаружит его патрульный, ежели выйдет «до ветру». Далее — по отработанной схеме. Без лишнего шума преодолели все три линии, хоть и убили на то немало времени. Но на то мы и скакали сюда галопом, чтобы выйти раньше остальных: штурм-то начнется лишь по нашему возвращении, запас времени у нас был.

Миновав крайнюю проволоку, я огляделся и, вскочив, коротким рывком перебежал к ближайшему забору, скрываясь в его тени. Саперные ножницы пристроил за пояс, а наготове держал кинжал — в короткой стычке он куда сподручнее любого ножа. Слыхал я, что многие японцы носят с собою тесаки, на манер наших шашек, только прямые и с рукоятью, будто палка. Видать, не от хорошей жизни.

Голос, отдающий команды, доносился из соседнего двора. Я глянул на Сашку: понял ли он чего? Тот лишь отрицательно качнул головой. Ну, хороши разведчики: пошли брать «языка», а речи супостата не разумеем. Коли документы найдем — не отличим любовное послание от важного донесения. Хотя, с другой стороны, наша задача — пулеметы посчитать да прикинуть численность гарнизона.

Только собрались перемахнуть через забор, как издалека донесся рокот ружейных выстрелов. Несколько нестройных залпов. Видно, услышали их не только мы: супостат всполошился, началась суета, в домах зажегся свет.

Я указал Сане на землю, беззвучно шепнув: «Жди здесь», — и первым нырнул за изгородь. С ходу налетел на японца, распахнувшего дверь. Видимо, встретить меня в своем огороде он никак не чаял, а я к такому повороту был готов. В два прыжка оказался вплотную: левой рукой намертво зажал ему рот, а правой вогнал кинжал под ребра, по самую середину клинка, тут же прокрутив его.

Сжимая челюсти врага до побеления пальцев, я втащил его обратно в дом. Огляделся — в прихожей пусто, в комнатах тоже. Выдернул клинок из груди солдата. Тощенький японец начал корчиться, пытаясь трясущимися руками зажать рану, но я с размаху нанес рубящий удар по горлу и лишь затем отпустил его лицо. Вместо крика — лишь тихий булькающий хрип.

Заглянув в комнату, окна которой выходили на проволочное заграждение, я едва сдержался, чтобы не выругаться в голос. Угол дома был ложным. В стене была аккуратная затычка, в размер бойницы, а рядом прибита полка с патронами; винтовка стояла тут же. Хорошая, замаскированная позиция, чтобы таких хитрецов, как мы, отстреливать. Реши мы взять поселок штурмом, эти гады устроили бы нам немало сюрпризов. Видно было, что готовились они загодя.

Помимо убитого мною, в доме проживало еще трое солдат, судя по числу коек, но те отсутствовали — верно, на дежурстве или на работах. Да и куда этот парняга направлялся? Видать, стрельба всполошила. На кадрового солдата не похож — мужик мужиком, поселенец какой-то.

Заметая следы, я оттащил тело в угол и спрятал под кровать. Крови, конечно, натекло порядочно, да кто ж в потемках на пол станет смотреть? А вот фуражку с него я снял. Мала она мне, да и желтый околыш больно в глаза бросается, но в деле всякая ветошь сгодится. Ежели кто впотьмах на лицо мое да на фуражку глянет, авось и не признает… Хотя, на что я надеюсь? Где моя откормленная харя и где эти тощие заморыши? Но фуражку все же прибрал.

На выходе из хаты огляделся: наблюдателей нет. Прокрался к плетню, разделявшему два двора. Заборчик хлипкий, одно название — руку меж бревен свободно просунешь. Да и сами бревна странные: тощенькие, хрупкие. Похоже, наспех возводили, чтоб сдержать натиск кавалерии да пехоте дать время оправиться.

Тем временем стрельба стихла, а вот гам в селении не унимался. Команды доносились всё громче и четче. Причем сперва кричал женский голос на одном наречии, а после — мужской, на другом, по всей видимости, отдавая приказания. Команду дублировали несколько раз, всё громче, с надрывом — видать, младшие чины орали на рядовых, чтоб те не плошали.

Я упорно шел на сближение, намереваясь выследить, что же там за командир. По уму, его бы ликвидировать — внести сумятицу в ряды неприятеля, а там, под прикрытием своих, и отойти. Все равно мне по всему поселку не рыскать: не установить уже точное число пушек и пулеметов. И так по укреплениям ясно, что встречать нас собрались со всей «любовью» — и «пряники» припасли, и «самовар» поди уже вовсю коптит.

Командир же словно чувствовал — от меня отдалялся. Мы играли в кошки-мышки, вот только он не подозревал, что сам — мышь, а вокруг рыщет свора голодных псов. Я то и дело замирал, припадая к земле и прячась за укреплениями, которые противник сам для себя и возводил. В какой-то момент я зашел в тыл одной из рабочих команд. И надо отдать японцам должное: коллективная работа у них поставлена мастерски. Двое подвозили на тачках мешки с песком от дальних участков. Пока один рыл землю, выбрасывая ее в ведро, второй наполнял мешки, которые придерживал третий. Четвертый укладывал готовые мешки в бруствер. Стоило копающему выдохнуться — его тут же подменял тот, что держал мешки. Вчетвером они вгрызались в грунт с бешенной скоростью.

Между ними курсировал унтер-офицер — я приметил его фуражку с тонкой черной полоской на желтом околыше. Я б ее и не разглядел, если б он не подсветил свою голову керосиновой лампой.

Впрочем, главный начальник обретался где-то дальше, пришлось обходить работяг дворами. Мне на руку сыграла новая перестрелка, уже куда ближе. Японцы принялись за работу еще усерднее, совсем перестав глядеть по сторонам. Из-за угла выскочил было рабочий с лопатой, пробежал мимо, даже не покосившись в мою сторону. А ведь я уже дернулся, чтобы схватить его за глотку, да сдержался. Парень был совсем юный. Хотя у них все такие — либо желторотые юнцы, которым и двадцати не дашь, либо старики под сорок. Промежуточного возраста, почитай, и не сыскать.

И ведь женщин в поселке как не бывало — верно, вывезли заранее, дабы уберечь от греха.

— Dépêchez-vous, les russes seront bientôt là! — вскрикнул женский голос, когда к залпам винтовок примешалась пулеметная дробь.

— Calmez-vous Madame Marie, les russes sont trop occupés avec nos mitrailleuses! — ответил грубый мужской голос и рассмеялся.

И до того мне стало гадко от этого смеха. Понимал: эта французская тварь сейчас глумится над тем, что мои браты ведут бой. Более чем уверен — именно эти сволочи устроили засаду на нашу колонну. Но ничего, знатно же Хворин удивится, когда я ему живого француза притащу на допрос!

Злость быстро наполнила разум, а кровь закипела от жажды расплаты. При этом рассудок оставался холодным — не первый год я по окопам да селениям ползаю. Двигался я бесшумно, точно дикий кот. Лавировал от укрытия к укрытию, местами переходя на четвереньки, словно зверь, чтобы пройти под окнами незамеченным. Не раз разминался со случайными прохожими. С окраины прошел уже с полдюжины дворов, пока не добрался до улочки, где и остановилась эта честная компания.

Охраняли их четверо японцев. Все с винтовками, глядели в сторону, откуда доносились пулеметные очереди — совсем близко, версты две, не больше. Француз тоже смотрел туда. Одет был в полевой мундир защитного цвета, а на поясе — кобура с револьвером да сабля. Погоны отсутствовали, но и без них видно: офицер. А вот японцы — нижние чины: фуражки без отличительных полосок, да и кители пустые. Во всей этой компании выделялась утонченная женская фигура. На вид — лет тридцать. Белая блузка, темная юбка, на плечи накинут жакет. Она была до того обыденна, что сразу бросалась в глаза. Точно гражданская: вздрагивает от выстрелов, морщится от треска очередей. В руках — тетрадка, делает какие-то зарисовки. И сразу видно: именно она руководит обороной — офицер слушается ее беспрекословно.

Я аккуратно вытянул свой наган и плавно взвел курок. Повезло зайти им слегка в тыл. Хотелось одним махом устранить охрану, да только что дальше? Офицера я в одиночку не уволоку, а вот девку… Да только какой прок от гражданской? А с другой стороны — что за потеха выйдет! Ушел в разведку за важным документом, а вернулся с иностранкой! Да еще и француженкой!

Хищно оскалившись, я вытянул руку с наганом и поймал на мушку крайнего японца. Сухой хлопок выстрела, казалось, на миг ошеломил их. Я тут же перенес прицел на второго, взвел курок и нажал спуск. Грохот второго выстрела потонул в женском вскрике. Как я и ожидал, француз упал на колено, заслоняя собой даму, и рванул из кобуры револьвер. Третья пуля настигла его в грудь, когда оружие уже оказалось в его руках.

Оставшиеся двое солдат вскинули винтовки, но я не стал отсиживаться — напротив, бросился в атаку, выстрелом снял одного, а под второго нырнул вплотную. Ему пуля досталась в упор: я попросту вдавил ствол револьвера ему под ложечку, чувствуя, как он упирается в ребра.

Француженка закричала, привлекая внимание патрулей. Я подхватил ее, закинул на плечо, а наган переложил в левую руку. Правой выхватил из слабеющих пальцев офицера его револьвер. Он хрипел, пыхтел, смотрел на меня с яростью, но сделать ничего не мог. Не зря я ношу знак за отличную стрельбу: с пробитым легким да поврежденным позвоночником особо не повоюешь.

— Laisse-moi partir! Putain de barbare! — вопила француженка, пока я что было духу летел через дворы. Вслед нам уже кричали японцы, но, видать, боялись задеть свою гостью — палили вразнобой, больше под ноги. Я петлял меж их же укреплений, и тут они сами себе насолили: оборона, выстроенная с таким тщанием, отлично работала в обе стороны. Солдаты, кинувшиеся в погоню, быстро теряли меня среди своих же заборчиков и перекрытий. Настигали, давали пару выстрелов навскидку — и снова теряли из виду. А у самой окраины меня огнем поддержал Алексеев. Со своего револьвера он уложил как минимум двоих — судя по истошным вскрикам, что донеслись сзади.

— Лови! — на бегу я бросил ему трофейный револьвер. Сашка, который явно берег патроны, понимая, что возможности перезарядиться может не представиться, довольно ухмыльнулся и, поймав оружие, прямо просиял. Я же с размаху нырнул к колючей проволоке, прижимая француженку к земле. Она отчаянно брыкалась, вырывалась, но я, словно дикарь, вцепился ей в волосы и рывком потянул в пролаз, пару раз для острастки влепив пощечину, чтобы привести в чувство.

— Либо ты ползешь как миленькая, либо я тебя на месте прирежу, — прорычал я ей в лицо, сверкнув окровавленным кинжалом. Подействовало. Девка враз стала смирной и даже начала помогать, стараясь аккуратно проползти. Цеплялась юбкой за «колючку», рвала ткань, но не отставала. А может, помогла моя «поддержка»: я-то ее за волосы волок, тут хочешь не хочешь — поползешь.

Когда преодолели все три линии заграждения, француженка вновь оказалась у меня на плечах. Я обернулся, припал на колено и выпустил оставшиеся пули из барабана в сторону японцев, которые уже выстраивались в ряд, намереваясь взять нас на мушку. Те немедля залегли, укрываясь в своих же окопах и за укреплениями. Сашка ужом проскользнул в проеме под проволокой, хлопнул меня по плечу, давая понять, что готов, и сам открыл ответный огонь.

— Егорка, мать твою! — гаркнул я, но было уже поздно. Парнишка и сам всё сообразил: открыл беглый огонь по японцам, заставляя тех еще плотнее вжаться в землю. Причем палил он часто — судя по всему, попросту менял винтовки, как только в предыдущей заканчивались патроны.

Это позволило нам с Сашкой добежать до холма, где мы оставили вещи. Егор к тому моменту «отстреливал» уже третью винтовку. Схватив свое снаряжение, мы что было духу кинулись вдоль дороги. Казачата на ходу досылали патроны в магазины. Алексеев накинул бекешу, а Егор подхватил на плечо мою, прихватив заодно шашку и винтовку. Уходили мы с шумом, не таясь. Японцы тем временем выслали за нами погоню, да не простую. Позади раздался мощный топот, от которого даже земля дрожала.

— Растудыть их в коромысло! — рычал я, чувствуя, как от столь внезапного марш-броска с «живым грузом» на плечах язык начал набок сползать. Хорошо хоть француженка притихла — перестала брыкаться, только шептала что-то да скулила, видать, молилась.

— Шагоход! — вскрикнул Егор, нервно сглатывая. — Господин вахмистр!

— Все чепуха, Егорка, прорвемся! — весело отозвался я, не сбавляя темпа. — Главное — не дрейфь, а то в мокрых портках бежать тяжело, да в сапогах хлюпать начнет!

— Лишь бы не кровушка в них хлюпала, — хрипел Сашка, бегущий с другого бока.

Мы неслись через густой подлесок, не разбирая дороги: ветки да кустарник хлестали по лицу и одежде, норовя сбить с ног. Под ногами чавкала сырая земля, и хорошо еще, что мы не решились бежать по проезжей дороге — там бы в раскисшей колее живо увязли да сапоги оставили, а следом — и голову.

И все-таки бодро началась моя кампания в Японии. Вот Хворин удивится! Главное теперь — чтобы наши пушкари по «шагоходу» отработали. А ведь машина эта, зараза, нагоняет — того гляди, не успеем уйти…