Третья стрелковая сотня изначально была укомплектована не в полном составе. Обычно сотня состоит из четырех-пяти взводов, в каждом — по три десятка шашек. Взвод возглавляется офицером, как правило, хорунжим, изредка сотником, и совсем уж нечасто — вахмистром. В отличие от пехотных «регуляров», казаки на фронт прибывали со своим снаряжением. Привозили собственную винтовку, казачью шашку, пику, коня. Прочее — по желанию и достатку. Ежели станица зажиточная или отправляет целый отряд, могли и пулемет на телеге привезти, а случалось — и орудие прикатывали. Иррегуляры, что с них взять! Но винтовки да шашки у всех имелись — сие есть святая обязанность.

Третья стрелковая лишь по штатному расписанию числилась простой стрелковой. По сути же — это был эскадрон, способный действовать в пешем строю. Использовались мы как мобильная сила, «подвижный кулак», что появлялся в прорехах фронта, дабы нанести неприятелю удар внезапный и болезненный. Казаки окопов не рыли и в глухой обороне не сиживали. Ежели нужда припрет — могли, конечно, встать в траншеи, но, как правило, лишь усиливали уже закрепившиеся части регулярной пехоты, да и то в виде временной меры, до подхода главных сил.

По штату эскадрона бойцов в нас было меньше, чем в сотне: всего восемьдесят девять душ при трех взводах. Два взвода под командованием хорунжих насчитывали по тридцать пять конников каждый. Третий, сводный, подчинялся сотнику Гусько. Под его началом было лишь семнадцать казаков, зато это были две полноценные пулеметные команды — гордость всей сотни, ведь у прочих имелся лишь один пулемет! Командовал сотней подъесаул Хворин, а его помощником состоял я — вахмистр Гриневич. Вахмистров в сотне числилось несколько, но я выделялся тем, что для меня сия кампания — уже четвертая. Годков мне было, пожалуй, поболе, чем иным сотникам. За опыт да за бывалость меня уважали, а потому никто из хорунжих поперек слова не молвил. Свое же слово я всегда делом подкреплял. Хозяйственные полномочия я и вовсе сдал вахмистру Рогинко: он тому только рад был — при кухне крутиться да банькой заведовать.

— Батька, — как-то допытывался у меня командир первого взвода хорунжий Саянский, — ты все в вахмистрах ходишь, а чего в офицеры не выходишь?

Парень был молодой, по-хорошему наглый, годившийся мне едва ли не в сыновья. Прибыл на свою первую войну, и благодаря знатному роду уже носил погоны хорунжего, на пехотный манер — подпоручика, успев перед тем окончить какое-то военное училище.

Я в ту пору уже расположился на поваленном древе, винтовочку свою перед боем чистил. А то, пока через всю страну ее вез — решил упаковать по-людски. Обильно жиром смазал да в ветошь обернул, чтоб не заржавела, а то с этими поездами чудными, с бесконечными пересадками, всякое случалось. Бывало, целые сутки на вокзале куковать приходилось, подчас под проливным дождем, а я ведь не барин какой, да и лишнего гроша тратить не хотелось. Все, что зарабатывал, на жизнь уходило, домой почти ничего не привозил. Да и было бы куда везти… Так что единственной моей заботой всегда были справная одежда да исправное оружие. Вот и сидел теперь, лишний жир вытирал, дабы затвор в самый ответственный момент не подвел, коли ворог решит налететь, пока мы на позиции выдвигаемся.

— А вы сами поразмыслите, ваше благородие, — усмехнулся я, намеренно сокращая привычное обращение. До его чинов мне было, что до японских «шагоходов»: вроде где-то там, за рекой, они и рыщут, но покуда на горло не наступят — и смотреть на них нечего. Тем более что хорунжий накинул простую казачью бекешу, погоны с которой предусмотрительно спорол.

И не зря накинул. Сказывают, у японцев, хоть и глаза у них узкие, зрение в темноте, что у кошек. Во второй сотне уж двух офицеров снайперы сняли: те встали на стременах, подняли людей в атаку — и первыми же полегли. Командир полка тогда живо приказал всем господам офицерам погоны поснимать да с простыми казаками сравняться, чтоб строй в атаке от неразберихи не рассыпался.

— Дык, вахмистрам и жалование кладут поменьше, — зачастил он, загибая пальцы и перечисляя армейские горести. — И обращение опять же. Вот ты — вахмистр, тебя всякий окликнуть горазд, а ко мне — исключительно по чину, с «благородием». Георгиями не сыпят, да и отношение со стороны штабных…

— Вот вы, ваше благородие, когда сюда прибыли? Уж неделю как? — я добродушно улыбнулся, глядя на этого наивного хорунжего с жалостью. — А как прибыли, чем занимались? Из бумаг не вылезали. Циферки свои перебирали, коней считали, патроны да винтовки учитывали, рапорты строчили. Всю неделю офицеры глаз не смыкали. А я приехал, рапортишко подал, что прибыл при коне и оружии, лошадь в коновязь — и на покой. Завтра же начну с сотней учения, слаживание проводить. А через недельку в дело пойдем, и сотню в бой поведу я. Так стоит ли мне так уж стремиться в офицеры?

— Чудной ты, — рассмеялся господин хорунжий, а мне ни капли не обидно. Все они такие: молодые, горячие, охочие до наград и славы. Тешат себя мыслью, что еще немного лиха хватить — и покроются Георгиевскими крестами с головы до ног.

— Ваше благородие, — не отказал я себе в удовольствии и усмехнулся, — ежели вы все свои бумажные дела порешили и зашли лишь для того, чтобы потешаться надо мной, так лучше б с господами офицерами в карты в палатке резались. К чему вам о моих погонах печься? Вы вот за эту кампанию верным порядком сотника получите, авось и медаль жалованную — за усердие.

Сколько ж я таких казачат на своем веку видывал!

— А вот и получу! — оскорбился он. — И сотника, и медаль! И шашку наградную! Вот увидишь, вахмистр. Как стану командиром сотни, быстро тебя уму-разуму научу! На взвод назначу, а то ишь, разболтал казаков. Ты ходишь, трубку покуриваешь, а они на тебя глядят да ленятся! Уж я-то в тебя дисциплину вобью!

— На то ваша воля, — согласно кивнул я. — Да только мой вам совет, ваше благородие: посмотрите-ка на господина Гусько. Он уж сотник, а я с ним в одной заварушке побывал. Ох и много мы с ним турецкой крови пролили. Вы приглядитесь, что он делает, что говорит, как с казаками обращается. Вы-то, небось, военное училище кончали, пехотной науке обучались. А мы — не пехота. Мы — казаки.

Сколько таких «учителей» перебывало — не перечесть. Да только забывают они всю свою науку, как только в настоящем бою оказываются. Ну да Саянский, хоть и горячая голова, а свой, казак. Я ведь за каждого казачонка в сотне сердцем болею. Хворин в этом плане от меня не отстает: мы с ним люди зрелые, он меня на пару годков старше, так что за каждого солдата, как за родного сына, радеет. Потому у нас в сотне и люди, и кони всегда сыты, одеты, обуты, вооружены да обогреты.

Как только я проведал через полковых вербовщиков, что подъесаул Хворин принял командование сотней, так без промедления к нему и напросился. Встретил он меня, как родного брата. Сразу трубку набил из своих запасов, да и для сугреву выставил на стол. Хотя, правду сказать, здесь, у японцев, и без того жарковато, куда уж больше? Впрочем, не жарче, чем на турецком театре военных действий. Терпимо. А ежели конь выдюжит, то и казак потянет.

Такое братское расположение командира ко мне не укрылось от глаз хорунжего, вот он и решил, видать, поприставать с нравоучениями, да, получив достойный отпор, удалился обиженным. Оно и понятно: в нашей казачьей среде уважают не столько чины да звезды на погонах, сколько самого человека. Многие, кто в сотню записался, знали меня по прошлым кампаниям. Тут каждый третий под моим началом в атаку ходил, а каждый второй — хлебал пайку из одного котла. Народ подобрался по большей части молодой: ветеранов прошлых призывов в этот раз почти не брали. Видать, решено было, что и «молодых» хватит. Оттого-то многие в сотне пороху почти не нюхали, вот и хорохорились, шутки шутили.

— Да что нам те японцы? — заливался смехом один из молодцов. — У них же глаз — что игольное ушко! Он меня на скаку не то что не разглядит, он ружье свое со страху выронит.

— А я слыхал, будто бабы у них такие страшные, что лица пеплом белят! — подхватил другой. — Мужики сказывают, что они бледнее стен Ярославского кремля!

— Ну, ты, брат, загнул, — отмахнулся приказной, увешанный медалями «За храбрость» еще с турецкой кампании. — Брешут, поди. Девки — они везде девки. Ну какая станет лицо мазать? Ой, не дури, Петруха, не дури.

— А еще бают, будто тут все в занавески рядятся, — не унимался Петруха, вызывая новый приступ гомерического хохота среди казаков. — Шить-то местные совсем не умеют, дикари, ей-богу! Ходят все укутанные в тряпье, лишь поясами подвязываются — кимоно кличут.

Решив скрасить томительное ожидание и закончив с чисткой винтовки, я присел к казакам, дабы послушать, о чем нынче молодежь толкует. Слушать их всегда занятно: у молодых идеи — что вольный ветер, а в мои тридцать пять лет в голову такое уже не придет.

— Ох, и заливает же ты, соловьем! — хохотал приказной, хлопая парнишку по плечу. — Может, еще чего скажешь?

— Истину глаголю! Озерную тину жрут, — Петруха расправил плечи и с ехидной ухмылкой посмотрел на меня. — Собрают ту траву, что по болотам водится, раскатают в лепешку, на нее — вареную крупу да рыбу, а потом едят! «Суши» кличут. А вы, батька, чего скажете?

— А я не местный и не лазутчик, мне о повадках дикарей заграничных неведомо, — отозвался я, отчего казаки вновь разразились гоготом.

Посидели мы хорошо, душевно. И польза вышла: сплотились коллективом, да и Петруха оказался парень головастый, много интересного поведал. Выяснилось, что он сам из приграничья и полжизни через реку на этих японцев глядел. Я уж было решил придержать его подле себя, да не вышло: отказался переезжать. У него там, видать, друзья прикипели, да и соседствовать с нами, вахмистрами, он, похоже, побаивался.

Вахмистров-то нас всего трое: один — новоиспеченный, другой — сугубо по хозяйственной части, при кухне хлопочет, а из «боевых» лишь я один. Палатка нам, однако, положена большая, добротная — это я по старой привычке у местных интендантов-крохоборов выбил. А то ишь, привыкли пехотным прапорщикам за бутылку да старье фуфло подсовывать! Нет уж, увольте. Я, признаться, выпить не дурак, но комфортом своим ради минутного удовольствия не поступлюсь.

Ночка на армейских койках пролетела, словно и не бывало. Привык я спать в подобных условиях: случалось и на ящике ночевать, и в седле дремать. Всё ж по службе в сотне я более за разведку ответ держу. А вышло-то потешно: в прошлую кампанию, когда Хворин ещё взводным был, мы с ним пересеклись по долгу службы. Не ведал он, с какого я подразделения, и, когда я из вылазки турецкого офицеришку приволок, лихо определил меня в пластуны. Да только не кубанец я, и на Кубани-то толком не бывал. Меня и казаком-то почитают лишь по роду. Петербургский я, из «завезенных». Прадед — тот да, был казаком лихим, из терцев, а я так — поплевали да намазали. От казака одно название осталось: ни двора, ни кола, ни семьи. Лишь убогая квартирка да местечко в конюшне. А большего мне и не надобно.

Утро встретило нас резким звуком кавалерийского горна. В лагере началась побудка. Стояли мы, как и две другие сотни 1-го Верхнеудинского полка Забайкальской казачьей бригады, в перебросочном лагере близ железнодорожной станции. Здесь шло доукомплектование. Кампания тянулась уже некоторое время, и пушки вовсю гремели под Порт-Артуром, нам же через неделю предстоял марш-бросок. Куда именно — командиры покуда помалкивали, да оно и верно: нечего простым казакам голову ломать. Им лишь укажи, в какую сторону бить супостата, а там — само пойдет.

— Вахмистр Гриневич! — окрикнул меня посыльный. Мальчишка совсем, лет семнадцати, не больше. Видать, кто-то из старших привез сынка, чтобы поднатаскался в военном деле.

— Ну, я, — отозвался я, выбираясь из палатки и разминаясь. — Чего горланишь?

— Приказано организовать занятия с личным составом, вы назначены руководителем! — отчеканил юнец и, не дожидаясь ответа, припустил обратно в штаб.

— Ну, чего и следовало ожидать, — усмехнулся я, сдвигая кубанку на затылок, и, оглядевшись, рявкнул во всю мочь: — Третья сотня, построение через десять минут! Кто опоздает — на скамье разложу!

Были все. Старожилы, что со мною уж хаживали в походы, про скамью да про мою нагайку знали, а молодые испытывать судьбу не пожелали. В назначенное время я обходил строй из трех взводов, принимая рапорты от командиров о наличии личного состава. Пусть казачьи части и не слывут эталоном строевой выучки, да и дисциплина порою хромает, но наша сотня подобралась отменная. По крайней мере, я поставил себе целью сделать её лучшей в деле боевой слаженности.

— Здорово ночевали, братцы! — зычно крикнул я, выйдя на середину перед строем.

— Слава Богу! — грянуло в ответ почти сто глоток.

— Шапки долой! На молитву, — скомандовал я, первым снимая кубанку и подавая пример остальным.

Помолились. Затем — утренняя трапеза, а после — наука военная. Сперва занялись выездкой: пришлось натаскивать молодых взводных, чтобы они умели свою ватагу в конном строю держать. А то, глядишь, понесутся сломя голову да перестреляют друг друга к чертям собачьим.

В седле-то казаки держались лихо, да каждый норовил вперед вырваться, чтобы первым на супостата налететь. Для того мы слаживанием и занимались, чтобы в бою потом свалки не было. А после конной обкатки перешли к пешей: стрельбы, рубка лозы, приемы рукопашного боя. Забавно было наблюдать за господами хорунжими, особенно за Саянским. Уж его-то я от души по песку повалял.

Слишком уж наглым оказался. Его, видите ли, в училище учили приемам мудреным, и оттого он простых казаков валил, не напрягаясь. Решил я его слегка проучить. Вышел в круг, бекешу скинул, встал в стойку. Нас в академиях не обучали, зато в разведке волей-неволей научишься: там чаще в рукопашную сходишься, нежели шашками машешься.

— Вахмистр, не опасаешься, что руки-ноги тебе пообломаю? — бравировал хорунжий, закатывая рукава.

— Да ломайте, ваше благородие, — усмехнулся я, спокойно сближаясь. И, видать, настолько спокойно, что молодой не сразу уразумел, как дистанция стала уж больно тесной.

Короткий тычок в живот — и с лица его вмиг сошла улыбка. Нахмурился хорунжий, сжался, зубы стиснул. Кинулся на меня, точно ястреб на добычу, да всё без толку. Похожим манером на меня англичанин в окопах бросался, когда я во время ночного поиска часового на посту снял. Там, правда, места было в обрез, отступить я не мог, а здесь… Видать, Саянский ждал, что я назад подамся, но я вместо того нырнул к нему под руку. Ростом мы вышли почти одни, зато я его лихо под пояс подхватил и над землей вздернул.

— Ты что же творишь, окаянный⁈ — завопил опешивший хорунжий, да только я его уж плашмя спиной на песок приложил, да еще сверху своим весом придавил. Закашлялся молодой, весь дух из него разом вышибло.

— Что, такому в училище не обучали? — усмехнулся я. — Ну да, вы, ваше благородие, поди, привыкли больше за руки да ноги хватать, ломать их. Да только в окопах-то никто особо не церемонится. В чистом поле, оно, конечно, можно и пофехтовать, да только для того сперва шашку, револьвер и винтовку бросить надобно. Ближний бой — он ведь чаще в траншеях случается, а там уж не до прямых ударов. Это вам с вашими выкрутасами в кабацкой драке самое место, там, спору нет, вам равных не сыщется.

Я не удержался и позволил себе рассмеяться, а после протянул ему руку. Хорунжий её оттолкнул, явно оскорбленный моим наставлением, и поднялся самостоятельно.

Снова мы сошлись, и вновь моя бесхитростная, грубая сила взяла верх. Хватил он меня за кисть — думал, вывернет, — под локоть второй рукой подхватил, ну а я в обратную сторону рванул да подножку подставил. В другой раз Саянский попытался меня через бедро перекинуть, волчком крутанулся, да вот спину зря подставил. Тут же получил тычок в бочину, а следом я его сзади на удушающий прихватил.

— Сука, не прощу! — хрипел побитый хорунжий, поднимаясь в очередной раз с песка.

— Ваше благородие, я ж для вашего же блага стараюсь, — усмехнулся я. — В настоящем бою все ваши «училищные» приемчики против вас же и сыграют. Вот представьте: я вас кулаком в бока тычу, а ведь мог бы и засопожный нож пустить. Рукопашная схватка силу любит. Это околоточным приемы надобны, чтоб преступника изловить да руку ему вывернуть. А в пешей сшибке главная цель — противника лишить жизни. Бесхитростно и быстро. Коли придется — хоть ножом его затыкать. Сшибка, она как баба: не любит, когда ее бросают. Так что вы, коли есть охота, валяйте казачат по песку, да только в свободное время. Дело-то полезное, тело укрепляет. А для настоящего боя мы иное учить будем. Как супостата убивать.

На том мы с хорунжим и разошлись. Он отправился в свою палатку синяки замазывать, а я продолжил личный состав к делу готовить. Через неделю нам предстоял набег на Инкоу.