Смена пристанища, по правде сказать, почти не отразилась на моем житье-бытии. Кормили всё той же стряпней с общей кухни: рис да жареная рыба, перемежаемые салатами из овощей, залитых густыми, приторными соусами. Изредка жаловали сухари, лепешки да куски мяса, но от преобладающей рыбы меня уже начало воротить — в глотку не лезла. Удивительно, как эти люди, питаясь одной лишь морской гадостью, не обратились сами в чешую! Видно, потому они и щуплые, что в них жизни — кот наплакал.

Даже те двое солдатиков, что несли при мне караул, походили скорее на ожившие скелеты, нежели на воинов, несмотря на исправную пайку. Хлеба им почти не выдавали, потчуя рисовыми лепешками, вкусом напоминавшими обыкновенный школьный мел. От предложенных мною сухарей они, бывало, отказывались с вежливым поклоном, зато табачок брали охотно. С куревом же здесь перебоев не случалось: шкатулка в моем кабинете завсегда была полна, да и трубка моя не остывала.

Столь странное, почти барское попечение объяснялось двумя причинами. Первая — мои «представления». Будучи казаком, да к тому же изувеченным в боях — что само по себе внушало суеверный трепет местным зрителям сего «цивилизованного зверинца», — я был востребован в качестве наездника. На глазах у молодых казачат я демонстрировал, что с годами к человеку приходят не только хвори, но и мастерство. Там, где юнцы едва успевали рубануть лозу разок, я успевал полоснуть дважды, а то и трижды между меток, стоящих на ширину ладони. Вся хитрость была не в молодецкой удали, а в верном углу удара да в самой шашке, что пела в руке, рассекая воздух со свистом. Рубили мы всё, что попадалось под руку: веревки, ломти мяса, яблоки, картофель и даже залежалые арбузы, разлетавшиеся в брызги от одного касания клинка.

Вторая причина — мои «подработки» у Итиро. Сей господин, занимавший высокий пост, слыл в здешних краях светилом инженерной мысли. Его штаб напоминал вавилонское столпотворение: французы, англичане, немцы, даже итальянец — все они толкались вокруг чертежей, изъясняясь на тарабарщине. К самим же опытам Итиро подпускал лишь избранных — одного англичанина да француза. Мне же схемы показывали регулярно. Я, понятное дело, лишь задумчиво гладил усы, вперившись в бумагу тяжелым взглядом, — пусть голову ломают, авось сойду за простака.

Лишь одно принесло облегчение: после долгих препирательств мне дозволили бритье. Выдали лезвие, но с условием — сдать его тотчас по окончании процедуры. Опасались, видать, что я, не желая служить неприятелю, решусь на харакири или, того хуже, пущу сталь в ход. Как будто им невдомек, что для того, чтобы уйти из жизни или поквитаться с врагом, казаку шашка не надобна — хватит и голых рук.

И ведь вариантов убиться, и забрать с собой в могилу нескольких вражеских светил науки, у меня было много. Очень.

— Приступайте! — скомандовал Итиро, поспешно укрываясь за бруствером из мешков с песком, поверх коего был наварен толстый стальной лист, снятый, по всему видать, с остова подбитого шагохода.

Прямо передо мною, в пятидесяти шагах, высился такой же лист — мишень для новой «адской трубы». Нынешний образец поражал своей компактностью: в полметра длиной, весом в десяток килограммов, он был по плечу даже самому тщедушному недомерку. Спусковой крючок, по заведенному обычаю, располагался сверху, аккурат за прицельной рамкой.

Из всей защиты на мне — лишь плотный мундир, кожаные перчатки да глухая маска, точь-в-точь палаческая, призванная уберечь физиономию от обжигающего выхлопа, что с ревом извергался из казенной части при выстреле.

Я вдавил спуск. Труба отозвалась оглушительным громом, который даже сквозь плотные ватные тампоны отозвался острой болью в ушах. Снаряд, прочертив воздух, с сухим звоном впился в сталь. Увы, укоротив калибр, господа конструкторы лишили болванку былой сокрушительной силы: лист устоял, лишь покрывшись глубокой щербиной.

Они метались из крайности в крайность: от стомиллиметрового дула, что сносило с ног самого стрелка, перешли к тридцатисемимиллиметровой игрушке. Признаться, эта «тридцатьсемерка» пришлась мне по душе: легкая, спорая, почти не пышущая жаром, она в клочья разносила кирпичную кладку. Идеальный инструмент для того, чтобы вскрывать огневые точки: ни винтовочный щиток, ни амбразура ДЗОТа такой удар не выдержат.

Я, разумеется, помалкивал, глядя в свои усы. Инженеры грезили борьбой с шагающими машинами, а подкидывать им мысль о том, что эта «ручная пушка» превратит любую пулеметную позицию в братскую могилу, я не собирался. Пусть себе бьются над пробитием брони.

Страшно было представить, что станет с нашими ребятами на передовой, коль сие оружие пойдет в серию. Раньше как: пулеметный расчет, прикрытый бревнами ДЗОТа, мог часами держать под огнем целую роту, пока артиллерию не подтянут да не пристреляют. А нынче? И ползти не надо — вышел из-за укрытия, вскинул трубу на плечо, со ста шагов влепил гостинец в бойницу — и нет ни пулемета, ни расчета.

С появлением сей «дудки» вся тактика штурмовых групп могла перевернуться с ног на голову, превратив прежние укрепления в карточные домики. Но господа инженеры, в своей близорукости, сего не видели, будучи до крайности одержимы лишь борьбой с бронированными машинами. И слава Богу — пускай и дальше блуждают в потемках.

— С каждым днем вы стреляете все точнее, вахмистр, — ухмыльнулся Итиро, приближаясь ко мне и с научным интересом оглядывая трубу, еще дымившуюся от пороховой гари.

Я терпеливо ждал. Сперва эти «мозголомы» должны были изучить оплавленную обшивку моего облачения, сделать замеры и чертежи, и лишь после — дозволить мне сбросить душную маску и высказать суждение. Советовались они со мной редко, скорее для проформы: для них я был не человек, а суррогат, подопытный зверь, которого в случае порчи не составит труда заменить другим.

— Мудрено не попасть, когда мишень недвижна, а калибр таков, что сносит всё вместе со щитом, — пробормотал я по-русски.

Стоявшая поблизости переводчица — та самая «учительница», что не давала мне житья, — тотчас переложила мои слова на их птичий язык. Итиро не солгал: сей педагог в юбке взялся за меня всерьез. Уговор был прост: не вызубрил два десятка слов — не видать тебе ужина. И не просто зазубрить, а вставить в живую речь! Сперва я рычал, но, будучи человеком, не чуждым гастрономических радостей, быстро смекнул: чем больше слов, тем сытнее пайка. Так, за лишний десяток фраз я выторговывал себе то ломтик сыра, то краюху настоящего хлеба, а по праздникам — даже чарку «зелена вина».

От такой жизни я бы, пожалуй, заплыл жиром, кабы не привычка держать себя в руках. Выхлопотал у коменданта пудовую гирьку — потеха, а не вес! — и тягал ее, не покладая рук. Случалось, сдаю норму по японской словесности, а сам гирю по кругу гоняю. Япончики, завидев меня на крыльце — с трубкой в зубах и с чугунной ношей в руке, — только глаза пучили. Для них пудовка — диковина, цирковой снаряд, а для меня… Эх, видели бы они мою петербургскую коллекцию! Там гири — одна к одной, в формах голов лютых зверей, от пяти пудов и выше. А это так, баловство, чтобы мышцы в тонусе не застаивались, пока ждешь часа, когда вся эта инженерная затея наконец рухнет под тяжестью собственной бестолковости.

Для меня сии десятифунтовые трубы были не тяжелее мушкета, а стрелять с плеча — что лопатой махать, никакой мороки. Но «мудрецы» наши, пытаясь удержать вес при росте калибра, дошли до абсурда: пороховой заряд урезали так, что шестидесятимиллиметровый снаряд, едва покинув ствол, валился на землю, как подстреленная птица. А коли долетал, то бился об броню, аки горох об стену, и звенел глухо, бессильно скатываясь вниз.

Первоначальный образец, что по сей день губит наших солдат на фронте, был настоящим исчадием ада: на двухкилограммовую болванку — пять кило пороха! Грохот стоял такой, что у стрелка внутренности вразнос шли, да и сам он после выстрела чаще всего становился «одноразовым», равно как и сама развороченная труба. Они меж двух огней метались: безопаснее орудие делать — значит, либо мощь терять, либо тяготить солдата весом неимоверным.

После очередной оплошности, когда Итиро уже не на шутку разошелся, расхаживая вокруг невозмутимого бронелиста и понося всё на чем свет стоит, я решил вмешаться. Довольно было этой бестолковой суеты.

— Господин Итиро, — молвил я, с трудом подбирая японские слова, — не лучше ли разделить тяготы? Пускай расчет будет в два человека: один тащит трубу, другой — складную треногу. И огонь вести с опоры, а не с плеча.

Японец в сердцах сплюнул, недовольно хмыкнув: — И чем же тогда, спрашивается, сие отличается от полевой пушки? Мы потому и бьемся, чтобы один боец мог в одиночку сокрушать машины! А вы предлагаете артиллерийский расчет. Где же здесь легкость и мобильность? Двадцать килограмм на горбу — это верная смерть для пехоты, они на первом же переходе выдохнутся!

— Всё зависит от того, как нести, — возразил я, стараясь говорить как можно убедительнее. — Ежели приспособить к трубе лямки, как у солдатского ранца, да распределить вес по спине, так боец и не почувствует этой ноши на марше. А в нужную минуту — сбросил, закрепил на треноге, что товарищ принес, и пали себе на здоровье. Так вы сможете сохранить мощность нынешних труб, не превращая собственных солдат в калек и покойников.

Итиро ушел в глубокую думу, и в тот день с испытаниями было покончено. На следующий день меня вновь вывели на потеху публике — показательные выступления казачьей удали. Впрочем, я не роптал: верховая езда и упражнения с пикой да шашкой были для меня единственной отдушиной. Почуял, что в стрельбе, за неимением регулярной практики, я несколько «заржавел», зато в рубке наловчился так, что на полном скаку сшибал шапку с бамбука и пронзал пикой подвешенный платок с точностью, коей и в лучшие годы не грешил.

Через день меня, наконец, поманили на стрельбище к новому «чуду» техники. В помощь определили того самого караульного солдатика. Полноватый француз — один из инженеров Итиро — довольно похлопал по ящику, где лежали новенькие трубы, и ретировался в укрытие.

Я же, вскрыв укладку, только крякнул. Трубы вышли знатные: метровые, в пятнадцать сантиметров калибром, весом в добрый пуд каждая. Для меня — дело привычное, а вот для здешних «вояк» сие испытание будет не из легких. Тут, по всему видать, придется вводить в армейский обиход пудовые гири, коли они вздумают растить из солдат эдаких «бронебойщиков». Да и защитный кожаный скафандр весом в шесть килограммов оптимизма не внушал — в таком обмундировании разве что стоять на посту, а бегать — верная смерть от теплового удара.

Оттащив добро на рубеж, мы с солдатиком споро установили треногу. Паренек вертелся под ногами, с любопытством высматривая, как я укладываю трубу в пазы, но я, не желая брать грех на душу, велел ему отступить подальше. Я-то, чай, человек тертый, перенес всякое, а вот парнишку сжечь пороховым факелом было жалко.

Улегся я грамотно, под углом к оси орудия — так называемые «часы» на семь с половиной. То была моя личная наука: так и фронтальный выхлоп не достанет, и зажигательная струя из казенника не ожжет. Итиро же, маньяк инженерный, все твердил, будто бронебойщик обязан жаться к земле, аки червь. По мне же, с таких «игрушек» сподручнее работать из засады, где можно заранее приготовить окопчик, да вывести выхлоп в сторону, чтоб не получить отдачу газами в спину.

Установив трубу, я обнаружил вместо привычной клавиши иное приспособление: колечко со шнурком, ловко схороненное под накладкой. Прицелившись в иззубренную, многострадальную бронепластину, я с силой дернул кольцо. Грохот воспоследовал такой, что в голове загудело, а под кожаной маской лицо в одночасье обдало жаром — словно распахнул заслонку истопленной печи, и в очи пахнуло пламенем. Едкий пороховой смрад продрал горло, заставив меня закашляться.

— Получилось! — восторженный визг Итиро, казалось, перекрыл даже эхо выстрела. — Есть пробитие! Полное разрушение! Давай еще! Тащите следующий лист!

Пока суетливые подручные конструктора меняли мишень, я, не теряя времени, отшвырнул пустую «трубу» в сторону и сноровисто закрепил вторую. Тревога колючей иглой вонзилась в сердце: японцы, сами того не ведая, нащупали верный путь к созданию оружия массового, мобильного, куда более спорого, нежели громоздкая ствольная артиллерия на лафетах. Пусть пока снаряд едва преодолевает сотню метров и летит по прямой, по статичной цели — но ведь это лишь начало. Окажись такая «игрушка» в руках толкового бойца, он и по движущейся машине приложится с упреждением, не хуже заправского артиллериста.

Правда, была одна отрада: интуиция и сноровка. Я-то настрелялся с этих «дудок» до тошноты, научился чувствовать полет болванки нутром, а рядовому пехотинцу, коли выдадут ему сие чудо, потребуется уйма времени на пристрелку. За это время, даю голову на отсечение, подобные диковины окажутся в руках наших полковых инженеров. А те, будучи людьми смекалистыми, мигом соберут русский ответ, да такой, что японцам мало не покажется.

Второй выстрел вышел столь же удачным, как и первый. Снаряд, прочертив воздух на сотню метров, прошил броню насквозь, осыпав пригорок за мишенью градом раскаленных осколков. Стало быть, сей инструмент был заточен под вышибание экипажа — расчет на то, чтобы бронебойным жалом выжечь внутренности машины, коли снаряд пробьет обшивку. И логика в том была: шагоходов нынче по пальцам пересчитать, и враг бережет их пуще глаза, пуская в ход лишь тогда, когда победа, казалось бы, в кармане. Но теперь, с такой «артиллерией» в руках пехоты, даже самый бронированный «шагун» превращался в ловушку для собственного экипажа.

Я поднялся, отряхивая мундир от пороховой гари, и бросил быстрый взгляд на Итиро. Он сиял, словно именинник, не подозревая, что вместе с пробитым листом он пробивает брешь в собственной безопасности, ибо рано или поздно сей секрет станет достоянием всего света, и цена войны возрастет многократно.

— Могу вас поздравить, вахмистр, или, быть может, уместнее величать вас «рикугун тюи»? — проговорил Итиро, прищурившись с той елейной улыбкой, от которой у меня всякий раз зубы ныли. Он вновь намекал на мое вступление в ряды императорской армии, предлагая эполеты, звонкую монету и почет, коего я, по его разумению, был достоин.

Сколько раз он пытался перекупить мою честь, предлагая сменить присягу на чечевичную похлебку предателя! Я же хранил молчание, словно скала, о которую разбиваются волны: после двадцати лет службы верой и правдой Господу и Государю рядиться в мундир противника казалось мне делом настолько низким, что и обсуждать было нечего. К тому же, новости с фронтов, долетавшие до нас, сулили перемены: январь сменился февралем, отгрохотал Мукден, оставив по себе лишь горечь поражения, и к середине марта наши части, теснимые неприятелем, с боями отходили на север. Я знал: на полях брани «Скоморохи» наши теперь схлестывались уже не с «Бочками», кои японцы пожгли за зиму, а с заморскими чудищами — французскими да английскими машинами.

— Что ж, господин Итиро, вы получили, чего алкали, — промолвил я, стараясь сохранять полное безразличие, в то время как внутри меня зрел план: рывок к часовому, перехват винтовки, удар в кадык — и бежать, куда глаза глядят. Лишь одно держало: я был слеп в этом краю, не ведая ни троп, ни убежищ.

Итиро, словно прочитав мои мысли, усмехнулся: — Намекаете, что пора вам восвояси? Что ж… Вы правы. Мы достигли того, к чему стремились. И, согласно вашему предписанию, как только эскулап подпишет бумагу о вашем полном исцелении, вы будете направлены в Санкт-Петербург.

— Я чувствую себя вполне здоровым, — отозвался я, подозрительно оглядываясь. — Но, полагаю, вы со мной не согласны?

Внутри все сжалось в тугую пружину. «Отпустят», — говорили они. Но я понимал: в мире большой политики и тайных разработок такие, как я, не доезжают до вокзалов. Либо их «случайно» убирают в пути, либо они вдруг заболевают скоротечной чахоткой, едва завидев огни родного города.

— Вы рассуждаете здраво, — улыбка японца стала столь елейной, что от неё за версту разило фальшью. — По мнению нашего эскулапа, ваше состояние всё ещё внушает опасения. И хотя мы достигли успеха, работы — непочатый край. Нужно довести до ума и сам прототип, и ручной вариант. Так что, «рикугун тюи», располагайтесь поудобнее. В гостях вы у нас задержитесь надолго.

— Вот же… — хотел было я выплеснуть всё, что накипело на душе, но вовремя прикусил язык. Не доставит он мне такого удовольствия — видеть моё смятение. В сохранении ледяного спокойствия была моя единственная защита, и, судя по всему, это хладнокровие бесило его не на шутку. Настолько, что спустя четыре дня, на общем построении всего лагеря, он вдруг решил разыграть комедию, вознамерившись прилюдно приколоть мне на грудь орден Восходящего солнца восьмой степени.

Как только его пальцы потянулись к моему мундиру, во мне что-то оборвалось. Слишком долго я терпел этот фарс. Не давая ему опомниться, я с размаху приложил его по лицу, так что челюсть хрустнула под моим кулаком.

Тотчас на плацу поднялся невообразимый гвалт. С десяток солдатиков бросились на выручку своему «светилу», но я был уже в ударе. Злость, копившаяся месяцами, превратила меня в берсерка. Эти щуплые парнишки против моей тренированной туши были что щенки против волкодава: один полёт в пыль, другой — об угол постройки, третий — в нокауте после точного удара в печень. За секунды я вырвал у них винтовки, превратив карабин в увесистую дубину.

Остальные успели взять меня в кольцо. Десятки стволов упёрлись в мою грудь. Я же, не раздумывая, прижал приклад отбитого карабина к груди Итиро. Он стоял, вытирая кровь из разбитого рта, и ухмылялся, глядя на меня с таким вызовом, будто ждал, что я сейчас нажму на спуск.